Вход Регистрация

Формула Любви

Amar es el más poderoso hechizo para ser amado.
Любить – самое сильное средство быть любимой.                  
 
   Когда я впервые увидела своего будущего мужа, моё сердце на секунду замерло, а потом затрепетало от волнения. Я смотрела на незнакомца и мне казалось, что я его очень давно где-то видела, потом забыла, а теперь вспомнила. Почему-то сразу поняла, что он не женат и подумала: «Кому же ты достанешься?» А когда на следующий день мы с ним немного пообщались, я твёрдо решила, что достаться он должен мне, хотя, как вскоре обнаружилось, я на него впечатления не произвела. С грустью признала это, но мне так приспичило, что я решила начать борьбу. Дело было непростое, потому что спрос на моего будущего супруга был большой - конкурс, так сказать, человек десять на место. Это отдельная история, которую ни к чему рассказывать подробно. Я думала о нём постоянно и знала, что - вот оно! – полюбила. По-настоящему. Казалось бы, все признаки этого были. Я с мыслью о нём просыпалась утром, думала о нём весь день, и не могла ни на что отвлечься. Так продолжалось очень долго, и до нашей свадьбы и даже после неё, когда борьба давно закончилась моей победой. Позже я поняла, что это сильное, эмоциональное, эгоистическое, почти истерическое и поверхностное чувство, которое порой проявлялось и в капризах, и даже в ревности, ещё не было любовью. Я была тогда полностью поглощена и увлечена сначала стремлением к цели, которую себе наметила, а затем – радостью от её достижения, а задор мой усиливался сознанием достоинств моего избранника – внешней привлекательности, свойств характера и талантов. Была готова почувствовать, что присвоила его себе не по праву и тогда стала пытаться проявить всё самое лучшее, что было у меня, чтобы он это хорошее увидел и не считал меня недостойной себя. Это тоже отдельная и глупая с моей стороны история. Она продолжалась довольно долго, пока, наконец, все эти мои гордые и заносчивые мотивы и побуждения не ушли, исчерпав себя, и тогда я вдруг почувствовала, освободившись от них, что испытываю простую и очень искреннюю благодарность моему дорогому за то, что он согласился жить со мной и терпеть меня. В первый, восторженный и вздорный период, я была совершенно не способна на такое отношение, которое только с годами открылось. Первоначальное чувство, без которого ничего не было бы, со временем соединилось с благодарностью любимому за то, что мне нашлось место в его жизни. Вот моя простая формула Любви.
 
 
Глава Первая
 


    Дело было весной 2003-го в период окончания университета. Однажды мой тогдашний парень привёл меня в одну большую компанию. Пришли слишком поздно, когда мероприятие, которое проходило в большой квартире в Москве, уже заканчивалось. Я сразу обратила внимание на одного молодого (как оказалось потом - старше меня на восемь лет) человека, высокого, статного, я считаю, что красивого, совершенно не похожего ни на кого. Голоса его я не слышала из-за шума веселья. Мой знакомый представил меня некоторым участникам вечеринки, мы выпили по бокалу вина и ушли. Но компания решила собраться на следующий день. Предстоял просмотр видео, снятого кем-то из гостей. Мы пришли снова и посмотрели на большом по тогдашним временам  экране любительские съёмки о недавнем восхождении на один из восьмитысячников. Оказалось, понравившийся мне незнакомец был участником этого похода. После просмотра сели за стол, начались более подробные рассказы, и я не сразу осознала, что не просто смотрю на этого симпатичного парня, а слежу за всеми его движениями, мимикой, артикуляцией, слушаю его удивительно приятный, низкий и мирный голос и удивляюсь, как это человек может быть так складно устроен, что не только говорит интересно и умно, но вообще всё в нём действует так, что хочется непрерывно смотреть. Я была так увлечена наблюдением за ним, что даже свою собственную симпатию не сразу осознала. Но скоро пришла в себя и поняла, что хочу всегда видеть его, и слыша его голос, чувствовать себя мирно, уютно и радостно. Пробралась к нему поближе, вступила в разговор, сразу поняла, что рассчитывать на быструю ответную симпатию очень трудно, несмотря на его приветливый тон. К тому же обнаружилось, что он  (буду называть его А.) пришёл не один, а со спутницей, девицей младше меня, смазливой и заносчивой. 
 


   Не буду перечислять все за и против, которые у меня были в этой ситуации и которые я сама себе назвала. Даже если бы всё было против меня, я уже не смогла бы остановиться. Итак, первым делом я попыталась определить, в общих чертах, его характер и что, предположительно, его могло бы во мне привлечь. Он был явно человек мужественный, эмоционально сдержанный, хотя и общительный, и немного ироничный, мне показалось - потому, что от присутствующих на вечеринке людей не ожидал ничего, кроме очень поверхностного отношения к тому, что было ему близко и дорого. Это я ясно увидела и поэтому, вступая с А. в разговор, постаралась вызвать у него доверие к себе как к собеседнице, а для этого стала вести себя очень серьёзно - так, будто меня интересовал не он сам, а содержание его рассказа, и при этом не позволяла себе никаких проявлений кокетства и жеманства со всякими примитивными эффектами, вроде сидения нога на ногу с открытой коленкой и сменой ног и всякими волнующими телодвижениями и тем более дебильной стрельбы глазами. Не смеялась, а если и улыбалась изредка, то только для того, чтобы он увидел, как мне нравятся его шутки, которые становились всё более частыми. Я увидела, что он втянулся в разговор, почувствовал мой интерес и  желает его усилить. К счастью, гости его не отвлекали. Я сидела в кресле, слегка вытянувшись в его сторону, а он развернулся на стуле, наклонившись ко мне, и так мы беседовали вдвоём минут десять. Контакт был установлен. Но я ни на секунду не забывала о девице, которая в нашем разговоре не участвовала, что было её ошибкой, но в какой-то момент стала нервничать. Я это почувствовала, хотя старательно не смотрела в её сторону. Наконец, после моего очередного вопроса она произнесла с лёгким раздражением: "Может, достаточно?"
 
   Это было сказано мне, иными словами -  «хватит донимать моего парня», или точнее – «не лезь к нему». Потому что она всё поняла. Поняла, что не интересуют меня подробности альпинистского снаряжения, ледорубы, ледобуры и снегоступы, и это её встревожило. А. неожиданно пришёл мне на помощь. Он едва повернулся в её сторону и сказал твёрдым голосом: "всё хорошо". И большего она не удостоилась. Я могла продолжать гнуть свою линию, но присутствующие не дали мне этой возможности, опять сделав моего собеседника, а лучше сказать, избранника, общим достоянием. Больше поговорить нам в этот вечер не удалось. Когда стали собираться, мой парень торопил меня, а я медлила, хотела выйти одновременно с А. или хотя бы оказаться с ним вместе в прихожей, но не удалось. Дважды встретились с ним глазами, и он тоже, как и его подружка, всё понял. Он мне сам потом об этом говорил. Короче, мы ушли, и я не знала, что делать дальше. Сил не было притворяться, и я стала задавать своему молодому человеку откровенные и прямые вопросы об А. - где он живёт, сколько ему лет и т.д. Оказалось, что он очень интересный и талантливый человек, имеет хорошую профессию, но! живёт в другом городе, является убеждённым провинциалом, поборником всего такого - здорового и экологически чистого и одновременно целью аж нескольких целеустремлённых москвичек. Это, конечно, было вообще! Последний факт меня огорчил и даже оскорбил, потому что я не хотела вставать в очередь, а уж тем более пытаться растолкать всех локтями, пробиваясь на первое место. Эта идея у меня не просто протест, а отвращение вызывала. Я себя почувствовала начинающей воровкой, которая присмотрела какую-то ценную вещь, бродит вокруг неё, чувствует и опасность и стыд, но не может успокоиться. Инстинкт оказался сильнее и рассудка, и  гордости. 
 


   Не буду описывать напряжённый и конфликтный разговор с моим парнем. Точнее, было два диалога – по пути с вечеринки и на следующий день, тоже на улице. Я вела себя от ощущения вины перед ним нетерпеливо, требовала понимания, великодушия и способности схватывать всё на лету. Наконец, освободилась от него и сделала это довольно жестоко. Я ему нравилась. Он, можно сказать, лежал, а я через него перешагнула. Из-за оскорблённого самолюбия он даже пошёл мне навстречу, сказав, где я могу увидеть А. до его возвращения домой и сообщил номер его телефона. Достал блокнот, молча, зна́ком велел мне повернуться, прижал блокнот к моей спине и записал номер. Мне, кстати, этот жест понравился – как образ будущей радостной для меня ноши. "La carga propia pesa menos", - говорила моя бабушка ("Своя ноша не тянет»). Протянул мне листок, сказал с издёвкой: «желаю много хороших и интересных ролей», как бы обвиняя в том, что я бросаю его ради минутного увлечения, повернулся и ушёл. Мне захотелось проводить его взглядом подольше, чтобы проститься навсегда и с ним, и со всеми прежними мужчинами. А потом побрела по улице, не зная, что делать дальше. Позвонить – дело секунд, но что я скажу? У меня в голове не было ни одной связной мысли. Я растерялась и стала сомневаться: так ли всё в действительности, как мне показалось, надо ли мне ставить себя в глупое положение из-за поверхностной мимолётной симпатии к почти незнакомому мне человеку? Я стала вспоминать вчерашний вечер, беседу с А., его лицо, которое мне, сама не знаю, кого напомнило: Дина Рида – очень и очень отдалённо; Лоренцо Ламаса – нет, тот смурной какой-то; старинный портрет опять же неизвестно кого? И вдруг я его запах вспомнила. Это было невероятно. Так ясно себе представила его, А. – он же очень близко ко мне наклонялся из-за шума – что запах ощутила. Пряный, немного горьковатый, не резкий, мирный. И как бы как раз для меня. Мужской. Приятный. Мне так радостно стало, это не передать! Все сомнения моментально исчезли. И я позвонила ему. 
 
 

 
   Набрала номер, совершенно не задумываясь о том, что скажу. Сначала – два гудка, потом его голос.
- Слушаю. 
Я назвалась. 
- Мы вчера вечером… Вы рассказывали… так интересно… я решила позвонить…
Я не волновалась, была спокойна, но вдруг как-то особенно ясно почувствовала, что всё идёт своим чередом, шаг за шагом к цели, которая объективно существует, но я о ней не знаю во всех подробностях, только смутно ощущаю её через собственное желание и симпатию, и эта цель непременно будет достигнута, а я должна не столько настойчиво бороться за неё, сколько не мешать этой цели воплотиться. Поэтому решила не говорить ему сразу всего, не произносить законченных фраз, а только первыми словами обозначать свою мысль, или точнее, настроение, чтобы он почувствовал его, подхватил, а лучше всего – понял, что происходящее в этот момент и его касается, ему самому нужно. В конце концов, я же и курсовую писала на тему: "Стили общения в переговорном процессе". 
- Вы очень интересно рассказывали вчера…
- Да, я почувствовал, что Вам интересно, я рад.
- Я решила позвонить…(это я уже говорила, но ничего страшного)
Пауза.
- Вы сейчас заняты? Я Вас отвлекаю? Мне хотелось, пока Вы не уехали…
Снова пауза.
- Я остановился у друга, должен его дождаться, он придёт минут через двадцать, а потом, если Вы не против, мы могли бы встретиться. Где Вы находитесь?
 
  Хорошо помню наш разговор и передаю его достаточно точно. Короче, он был в Текстильщиках, а я – в десяти минутах от дома, на Кутузовском. Конечно, решила облегчить ему дорогу и предложила, а точнее, назначила ему место встречи – Кузнецкий Мост. Ему по прямой, мне – с пересадкой. И бегом к метро. Пока бежала, вниз спускалась – всё думала о нём, о том, что приближаюсь к нему, торопилась, а когда ехала в вагоне, до пересадки – новые сомнения стали тревожить: почему он предложил встретиться? Не обманываю ли я себя?  И - может, он просто хочет со мной переспать? А после пересадки – там всего две остановки – думала: если переспать – не предложил бы нейтральную территорию. А как же его подружка? Почему так легко ей пренебрёг? Но когда вышла из вагона – ноги сами понесли. Будь что будет. Поднялась наверх, вдохнула воздух, увидела его, а он меня. 
 
  Когда мы направились друг другу навстречу, он мне слегка улыбнулся, а потом немного странно и неожиданно  кивнул - не так, как при обычном приветствии, а таким быстрым двойным кивком, на мгновение закрыв глаза, как бы говоря, что понимает меня. Попробуйте сделать это сами и сразу поймёте, о чём я говорю. Мне сразу вспомнилось, как Штирлиц, войдя в комнату, где сидела Кэт с передатчиком, когда из-за присутствия немцев им нельзя было поговорить, сделал такой же знак глазами, с грустью и сочувствием, укрепляя её и призывая потерпеть. Но у А. в глазах было что-то другое. Мне показалось, что он видит и чувствует моё настроение во всех подробностях, весь мой пыл и волнение моё, сам не испытывает ничего подобного, но лишь вежливо и деликатно успокаивает меня. Потом, много времени спустя, уже после нашей свадьбы, он решительно утверждал, что я ошиблась и не увидела его явной симпатии, которую он будто бы испытал ко мне ещё накануне, в гостях. Но я знаю, что не ошиблась. 
 


   Итак, мы подошли друг ко другу, я – влюблённая, а он – весь такой понимающий, спокойный и великодушный, друг на друга уставились и несколько секунд молчали. Я почувствовала, что покраснела - наверное, впервые лет за десять-пятнадцать, затем сказала: «Добрый вечер», понимая, что эти слова нужно произносить сразу, а не после паузы, иначе они звучат очень глупо, услышала в ответ: «Здравствуйте, Саша», поняла, что не справляюсь со своими чувствами и хочу - или чтобы он меня сразу, решительно и с силой обнял, и тогда все вопросы будут решены, или убежать от него, вернуться домой, упасть на свою кровать и долго плакать. Я опустила голову, чувствуя себя обнаруженной и уличённой, будто на меня направили прожектор. Но вдруг, совершенно неожиданно, пришла в голову мысль, словно кто-то мне сказал отчётливо и громко: «А почему ты, собственно, стыдишься? Почему не стыдилась раньше, когда делала, что хотела,  а стыдишься и стесняешься теперь, когда захотела счастья и радости?» И дальше, через короткую паузу: «То, что ты себе желаешь, предназначалось другой, которая лучше тебя, но если изменишься – будет твоим». Это я словами передала, а в действительности не было никаких слов, а было очень короткое чувство, моментальный импульс, но очень ясный и точный, говорящий мне, что я не достигну желанной цели, минуя единственно возможный путь к ней. «Пойдём?» - сказал А. И мы пошли, не решив, куда и в какую сторону. 
 
   Конечно, мы не молчали. После первых простых и робких взаимных вопросов о том, как мы добирались до места встречи, мы поговорили сначала о Москве, потом о городе, где живёт он, его деле и моей учёбе. О том, зачем я позвонила ему и заставила приехать - разумеется, ни слова. Мы обходили эту тему стороной, но я чувствовала её присутствие и то, как она нас обоих волнует и тревожит. Шли мы по улице Кузнецкий мост мимо Неглинной к Петровке. Я снова с удовольствием слушала голос А., чувствовала себя мирно и уютно, очень хотела взять своего спутника под руку и с большим трудом не позволила себе этого. 
 
   А на Петровке мне вдруг стало ужасно смешно, и дело вот в чём. Было у нашей маленькой компании на первых курсах университета любимое развлечение, которому, правда, предаваться слишком часто было затруднительно, потому что оно порой требовало немалой суммы денег. Идея не наша – один из моих друзей узнал об этой забаве от собственного отца. Короче, выбирали улицу, встречались, как правило, где-нибудь в её начале в десять часов утра, когда уже всё открыто, и шли по одной выбранной нами стороне, заходя абсолютно во все заведения, которые были на нашем пути, причём как полноценные и активные посетители. То есть в книжных магазинах покупали книги – ну, одну какую-нибудь - потоньше да поприкольнее, в продуктовых – еду, в галантерейных – нитки да пуговицы. В магазинах одежды – и самых простых, и дорогих бутиках – было уже смешнее, там начиналась долгая примерка с поиском «такого же, но с перламутровыми пуговицами». На почте отправляли телеграммы, иногда друг другу. Тексты - отдельная тема, ржали так, что нас, как правило, выгоняли. И так - во все двери без исключения: игрушки, запчасти для машин, алкоголь, принадлежности для аквариумов, собачий корм и т.д. Даже в ювелирных магазинах, согласно правилам, необходимо было что-нибудь купить, пусть самое недорогое. Я всегда возвращалась домой хотя бы с одним новым колечком, так же, как и с цветами, если мы их не выбрасывали по дороге. Сложнее было в банках, а тем более – посольствах, где дело чаще всего ограничивалось парой глупых вопросов. Сначала – наших, потом – охраны. Но совсем не посмеявшись, то есть без пользы, мы ниоткуда не уходили. Рестораны, кинотеатры и пр. мы тоже обязаны были посетить. Впрочем, ни один фильм мы больше получаса не смотрели. Смешно было так, что бо́льшую часть дня я проводила, согнувшись от смеха пополам. Единственным минусом этих мероприятий было, точнее – иногда становилось, довольно настойчивое стремление моих двух друзей к концу дня как следует налакаться, а для меня это иногда создавало некоторые затруднения.

   И вот мы с А. оказались на одном из таких памятных для меня мест на Петровке, где за два года до этого меня разбирал такой ржач, что я буквально обливалась слезами. Я вспомнила всё в подробностях, и меня всю затрясло с такой неумолимой силой от смеха, что я в первый момент даже не попыталась совладать с ним при моём, как мне тогда казалось, весьма сдержанном и уравновешенном спутнике.
- Поделись улыбкою своей, - сказал А., остановившись. 
  Я дрожащим от смеха голосом объяснила ему, что на этом самом месте некоторое время назад мне было очень весело, и что о моём веселье старались двое моих сокурсников, которые… Тут я невольно замолчала, потому что вспомнила то, о чём даже думать, стоя рядом с моим спутником, было стыдно.
 
   Когда прекратились отношения с моим первым парнем, у меня был шок и какой-то моральный упадок. Это было начало второго курса университета. Была у нас развесёлая компания, особенно дружили мы втроём - двое упомянутых мной сокурсников и я. Отношения были не просто доверительные, а до безобразия, в буквальном смысле, простые, то есть никаких запретных тем и цензуры мы не признавали. Для меня это было последствием, неким снятием стресса после разлуки с моим молодым человеком. Ничего запретного для нас не было, но только в теории. А практика началась, когда однажды нам было уж слишком весело и мы переусердствовали с алкоголем. Думаю, с их стороны это не было коварным планом. Кто-то подал идею, которая была встречена слишком весело, чтобы быть решительно отвергнутой. Хорошо помню внутренний тормоз, который во мне в тот момент включился, но он не справился со скоростью, которую мы набрали, и остановиться было уже невозможно. Потом, когда увиделись через день на лекции, странное дело - смотрели друг другу в глаза без малейшего стыда, общались совершенно естественно и конечно, повторили приобретённый опыт ещё несколько раз. Отношения остались дружескими. А когда второй курс закончился, мы на лето разбежались, и на третьем курсе как будто забыли, что с нами было совсем недавно.
 
   А. смотрел на меня очень серьёзно. 
 


- Мне показалось, что Вы погрустнели, когда мы встретились, - сказал он, как будто знал о неожиданной и быстрой мысли, потребовавшей от меня внутренней перемены ради исполнения желания, и теперь словно напоминал о ней. Меня это очень смутило, даже испугало, и всё веселье прошло. Действительно, какие-то полчаса назад я очень ясно почувствовала, что ради будущего счастья, которое представлялось мне теперь в образе этого человека, нужно сделать совсем небольшой, но решительный шаг, совершить маленькую жертву - отказаться от прежних привычек и представлений, гадких и вздорных; а теперь была готова с каким-то умилением и нежной грустью вспоминать то, что придётся от своего же счастья, если оно состоится, до конца жизни старательно скрывать! Как же так? Ведь нельзя же с любовью смотреть в лицо А., не просто симпатичного и интересного, а очаровавшего меня мужчины, и одновременно с радостным чувством оглядываться назад и улыбаться прошлому, которым я его же самого и оскорбляю? Надо делать выбор, но как на него решиться, при моих-то желаниях и страстях? Мне стало ясно, почему я не увидела в А. ответного чувства – потому, что в себе не была уверена, на маленькую жертву не была готова, лишь очень сильное желание испытывала и просто хороший и дорогой подарок хотела получить. 
 
  Не знаю, почему я это сделала, может быть - его взгляду подчинилась, но сказала прямо, приблизительно так: «Я в тот момент поняла, что пока со злом не расстанешься - добра не получишь». Зачем я высказалась так откровенно? События торопила? Или так он мне нравился, что я готова была все свои чувства вытащить наружу, полностью перед ним раскрыться? А может, потому, что, не увидев в его глазах того, что испытывала сама, хотела к этому своему чувству и его побудить, чтобы разделил его со мной, не отсиживался в стороне, а решительно присоединился, пусть даже просто пожалев меня? 
- Что ж, это правда,- сказал он. Минут через десять мы сидели в ресторане. Было около шести часов вечера. 
 


  Ситуация была следующей: я испытывала сильную, совершенно неожиданно возникшую, симпатию к человеку, сидящему напротив, присутствие которого меня радовало и волновало, и имела вызванную этим чувством ясную цель, о которой можно было бы не думать хотя бы сейчас и здесь, в уютном ресторане, но она напоминала о себе двумя обстоятельствами: тем, что мой избранник живёт в другом городе, куда вероятно, скоро уедет, и тем, что у меня есть, по меньшей мере, одна соперница, которая, по-видимому, тоже не дремлет, и с которой, я чувствовала, мне ещё предстоит лично познакомиться. Цель эта, как я ясно поняла, могла быть достигнута при выполнении мной одного важного условия, или иначе – она требовала перемены, которая должна была во мне произойти. Мне нужно было всего-навсего изменить свою жизнь. С одной стороны, необходимость этой перемены я сознавала, хотя бы потому, что стыдилась перед А. своего прошлого и, казалось бы, была к ней готова, иначе не рассталась бы со своим парнем. Но с другой стороны, эта новая для меня мысль о необходимости отказа от всего того, чем я, такая молодая, здоровая и красивая, жила и наслаждалась, - уже тогда меня немного раздражала. Угнетало ощущение несвободы . Я чувствовала и сознавала это раздражение и обиду, неизвестно на кого - за то, что мне предъявлен ультиматум, что мне не позволено просто взять то, что я хочу, без всяких условий, и боялась своих же собственных гордости, обиды и злости. Боялась того, что они пересилят меня, переборят, что терпения и сил добиться цели у меня не хватит. Я сидела напротив А. и, почти не отвлекаясь от нашей беседы, напоминала себе о том, что неожиданное знакомство с ним – не просто впечатлившая меня случайность, не одно из множества происшествий, связанных между собой только внешней последовательностью, хронологической чередой. Я чувствовала, что в нашей встрече есть смысл и цель, и что действует какая-то сила, влекущая нас друг к другу, меня – симпатией, а его тогда - лишь ходом событий и может быть, любопытством. Я понимала, что он - дар, который я могу получить очень скоро и к тому же совершенно бесплатно, но которого я должна быть достойна. А если уже сейчас  была вполне достойна и вообще так хороша во всех отношениях, что А. оставалось только ликовать от счастья при знакомстве со мной, то было совершенно не понятно, почему этого счастья я не вижу в его глазах. Это было началом моих долгих и многократных размышлений о любви и её природе. Если мы встретились случайно, то и сама любовь – случайность, нечаянное счастливое совпадение характеров, и нужно только поинтересоваться и разузнать, одобряет ли астрология наш союз и уж конечно, ничего в себе при этом не менять. Но я знала, что моё чувство – не моё собственное, не внутри меня зародилось, а дано мне извне как подарок, как радость, которой я должна воспользоваться для собственной перемены, и без помощи которой я не справлюсь. 
 
  Кажется, этого ресторана теперь нет, или он был перестроен до неузнаваемости. Я была после этого однажды в тех краях и не нашла его. Там было довольно уютно, мне запомнились удобные стулья и низко висящие светильники; я была голодна, а еду А. заказал вкусную, да ещё и вино. Мы сидели за столом почти по-домашнему, говорили всё более легко и непринуждённо, и о чём угодно, но старательно обходили один-единственный вопрос: что, собственно, между нами происходит? Чувствовали, что вопрос требует ответа, я делала вид, что не слышу этого требования, а мой собеседник ничего не предпринимал - то ли из деликатности, то ли из принципиального нежелания высказываться раньше меня. Я понимала, что чем дольше буду медлить и не сделаю или не скажу то, ради чего позвонила ему и предложила встретиться, тем дольше буду находиться в странном, неопределённом положении – продолжать сидеть за столом, говорить всякую всячину и чувствовать на себе его странный, непрерывный, тогда – новый для меня взгляд.  Его невозможно описать, но я попробую. Он смотрел на меня, да и продолжает смотреть, спустя много лет, во-первых - внимательно. Не так, как какой-нибудь следователь на подследственного - с недоверием. Он смотрел на меня с расположением, мирно, но с иронией, с полуулыбкой. Не демонстрировал мне своего превосходства, но, похоже, чувствовал и сознавал его. Давным-давно я к этому взгляду привыкла, но тогда не знала, что он означал для меня – мне и нравилось чувствовать его на себе, и в то же время я не знала, как себя вести. И не нашла ничего лучше, как похвастаться. Сказала, что в детстве ходила в художественную школу, папа меня определил туда, потому что я была очень эмоциональная, вертлявая, а рисование – занятие умиротворяющее. И рисовала очень неплохо, да и сейчас могла бы, но всё как-то не возьмусь. Он слушал, кивал, говорил: да, здо́рово. А потом, похвалив меня, как бы невзначай сказал, что сам он и в детстве рисовал, и сейчас рисует, и большую потребность в этом испытывает, и что даже в одном клубе была выставка его работ. Я, как это называется? Прикусила губу. Но остановиться не могла, хотела доказать ему, что я не барахло какое-нибудь. И сообщила ему с гордым видом, что помимо рисования, занималась ещё спортом, правда, пока училась в школе. Греблей на байдарке. Однажды даже победила на соревнованиях. 
- Очень здорово, уважаю, - сказал он.  
- А Вы? – спросила я у альпиниста, понимая, что это более, чем глупо. И узнала, что он раньше занимался плаванием, затем – кэндо, совершил на момент нашего разговора больше двадцати прыжков с парашютом. И как оказалось, уже начал готовиться ко второму восхождению. Обалдеть. Ещё минут пять мы беседовали с А. о горах, о том, что лучше них ничего нет, он рассказал об Анатолии Букрееве, спасшем в 1996-м году на Эвересте в тяжёлых условиях троих альпинистов и погибшем на Аннапурне в 1997-м. 
- Мне это недоступно, все эти высокие горы, восхождения, - сказала я, и услышала в ответ: "А Вы знаете, что в прошлом году двенадцатилетняя девочка поднялась на Эльбрус?"  Он говорил о Маше Хитриковой из Днепропетровска, которая действительно поднялась на Эльбрус в 2002-м году, когда ей было двенадцать лет, а потом поднималась на семитысячники и два восьмитысячника в Каракоруме. В сентябре того же 2003-го года, стоя на вершине Чапдары в Фанских горах, я вспомнила о ней, не зная, что через восемь с половиной лет, в марте 2012-го, Маша погибнет во время спуска с покорённого ей Эльбруса.
- Но ведь ваши распрекрасные горы и убивают, - почему-то возразила я. 
- Бывает, А. грустно улыбнулся и рассказал о погибших в 2001-м году испанских альпинистах. 
- Бабушка со мной в детстве всегда говорила по-испански, - перебила я его, - почему-то не с братом и не с сестрой, а только со мной, и поэтому я неплохо владею этим языком.
- Magnifico! Estupendo! – сказал он.
 

   Вот это да. Оказалось, А. знал испанский не хуже меня. Причём в школе учил английский, на котором говорил так же свободно, а испанский постигал самостоятельно. Мне бы обрадоваться тому, что у нас теперь два общих языка, а я на минуту приуныла и только от того, что и здесь не имела никаких преимуществ перед моим собеседником. А хотела их иметь и чувствовать, ну хотя бы в чём-нибудь, потому что моё чувство делало меня слишком зависимой от этого спокойного и самоуверенного красавца, уязвимой и слабой. Я очень хотела его любить, но независимо и гордо, хотя уже тогда начинала догадываться о том, что так - не получится. "Испанский-то Вам зачем?" – спросила я его с невольной ревностью, относясь к этому языку, как к своему достоянию, своей собственности. Оказалось, он давно мечтал поехать в Центральную и Южную Америку, Мексику, Перу и Боливию, к майя да инкам. Ух ты. Тут и услышала от него впервые про Теотиуакан, Тулум, Мачу-Пикчу и Тиуанако. Да, и ещё - про загадочную чашу Фуэнте Магна, найденную в окрестностях Пума Пунку. Он говорил тихо, не спеша, просто, как бы адаптируя свой рассказ для меня, но вместе с тем с таким внутренним интересом к тому, чем теперь делился со мной, что моя уже готовая как-то внешне проявиться ирония ко всем этим пустякам моментально исчезла, развеялась под действием удивительного, очень симпатичного, очаровывавшего меня и характерного для моего будущего мужа свойства, которое я до сих пор не знаю, как назвать. Я слушала, любовалась им, наслаждалась его рассказом, самой темой проникалась, её колоритом, хотя не всё понимала, едва справлялась с волнением, смотрела ему в глаза, не отводя взгляда, молча говоря ему: "ты же понимаешь, что всё так и будет, и это, и это тоже", представляла всё в подробностях, хотела встать из-за стола, подойти, сесть к нему на колени и крепко обнять. Или просто прервать его и сказать: "я люблю тебя!" Я бы эти слова и произнесла, если бы в последний момент, когда едва сдерживалась, не заменила их другими, тоже, впрочем, со смыслом: "Если поедете – меня возьмёте с собой?" Мы в то время были на "Вы". 
 
  Именно в этот момент что-то произошло - то, что мы оба сразу почувствовали, - наши отношения в какой-то другой режим переключились, какая-то лампочка загорелась. Я как будто ему действительно в любви призналась. Он посмотрел на меня внимательно, улыбнулся и готов был что-то сказать, но тут в моей сумке зазвонил телефон. Это была мама. Я же с утра дома не была.
- Алё. Да, мама. Я не поздно. Ну, что?! Хорошо, буду до десяти. 
 
  А. вызвал такси. 
 


  - Позвольте, я Вас провожу, - сказал он таким тоном, будто не предлагал помощь, а объявлял о своём намерении, и сел рядом со мной в машину.  Он не забыл, о чём мы беседовали перед тем, как мне позвонила мама и сказал, что если его поездка в Южную Америку когда-нибудь состоится, он меня "не забудет". 
- А если не состоится? - спросила я немного кокетливо, и добавила: «Мне не нравится, как это звучит - "не забуду Вас", - как перед долгой разлукой".
- Я завтра еду домой, - произнёс он тихим голосом. Меня испугали эти слова и вероятно, посмотрела я на него в этот момент слишком жалобно, потому что лицо у него снова сделалось, как у Штирлица.
- Мне нужно возвращаться  к моим делам, - сказал он ещё тише, слегка наклоняясь ко мне, словно оправдываясь и одновременно утешая меня. 
- Я буду скучать, - я перешла на шёпот, отчасти из-за водителя - мне не хотелось, чтобы он слышал, - но и для того, чтобы как-нибудь повлиять на моего спутника, свои чувства ему передать.
- Дней через десять я снова приеду, - сказал он, - за это время не соскучитесь.
- А если это любовь?  - произнесла я опять с кокетством, но в то же время совершенно непроизвольно, - даже не сказала, а выдохнула и удивилась своим словам. Невольно вспомнила старый советский фильм. А. едва заметно улыбался. 
- Тем более. Если это любовь - Вы не станете скучать и будете совершенно спокойны. 
- Как это? - я испытывала облегчение от того, что могла теперь свободно говорить на эту тему, - если я люблю - я скучаю, я волнуюсь, я ме́ста себе не нахожу.
- Если человек любит, - А. смотрел мне в глаза, - он приобщается к самой высшей из всех сил, из всех стихий, если любовь вообще можно назвать стихией. Она, строго говоря, - не природное свойство человека, не черта его характера, она - дар Божий (удивительно - я же сегодня как раз об этом подумала!), и есть одно из свойств Господа Бога, которым он щедро наделяет тех, кто готов и способен её принять и лично испытать и проявить. Она умиряет (он так и сказал) любого человека и исполняет радостью.
 
  А. говорил так, будто эти слова были давно ему известны, но произносил их не монотонно, как заученный текст, а совершенно непринуждённо, словно - а может, и на самом деле - впервые.
   - Так я - способна и Бог дал мне? - спросила я. Меня немного огорчало то, что А., в любви к которому я только что откровенно призналась, говорил со мной, как добрый и терпеливый врач с пациентом и разъяснял мне природу моих чувств. 
- А Вам - нет? Только мне одной? - я начинала требовать от него ответного чувства. 
- Если Бог даёт одному, то даёт двоим, только разными путями, - сказал А. Вот это было уже интересно. Ведь он определённо говорил о себе, а значит - совсем не как врач. 
- А как же все эти истории о безответной любви и всё такое? – слова его так сильно меня взволновали, что было уже не до кокетства. 
 


  Жаль, что я не могу передать наш разговор очень подробно, слово в слово, хотя иногда вспоминаю его. То, что я услышала тогда от моего спутника, было так важно для меня, что, без преувеличения, изменило всё моё отношение к жизни, хотя сказано было очень просто. Получалось следующее: так называемая неразделённая любовь - одно из неизбежных следствий грехопадения, прямое отражение потери людьми способности чутко и решительно откликаться на любовь, с которой Создатель непрестанно обращается к Своему творению. Не отвечая на любовь Бога, люди перестали отвечать друг другу на любовь, и хотя существуют многочисленные счастливые семьи, супружеские пары, живущие в мире и согласии, но любовь одного человека к другому уже давным-давно не воспринимается, как указание свыше на необходимость ответного чувства. 
 
  Это было странно слышать. Я возразила: "А если, допустим,  две или три женщины любят одного мужчину – что же, он им всем должен ответить взаимностью?"А. немного помолчал и опять произнёс очень странные слова: "Из этих троих у одной, может, и любовь к нему, но у второй – страсть, а у третьей – прихоть. А чтобы все трое любили одного – такого не бывает". Вот ни больше, ни меньше - не бывает, и всё. Я даже сейчас не убеждена, что он прав в своей категоричности, но таковым было тогда, и сейчас остаётся его убеждение: любовь - не свойство человеческой природы, а дар, который Бог даёт способному и готовому этот дар принять, и никогда не даёт его только одному человеку, а предлагает тому, к кому любовь обращена, ответить на него. Не ответить на любовь - такое же хамство, как отвергнуть приглашение в гости.
 
  Но тут возникает вопрос: а как определить или доказать, что именно эта женщина, одна из трёх, испытывает любовь, а двумя другими движет лишь прихоть или упрямая, тёмная страсть? Я спросила об этом А. И тут он, к моему изумлению и радости,  произнёс, глядя мне в глаза, тихо и медленно, всю тринадцатую главу Первого послания апостола Павла к Коринфянам. К радости - потому, что я с детства знала эти слова, они были родными для меня, я воспринимала их как музыку. Много раз мы читали эту главу с моей бабушкой - и по-русски и по-испански, когда ей привезли из Испании томик Нового Завета; сначала она читала мне, потом я - ей, и даже вместе читали, хором. 
 
«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт...»
 
 
Глава Вторая
 
"А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше". 
 
   У меня всегда слеза просилась наружу при этих словах. А. помолчал несколько секунд, как бы имея в виду то, что после этих великих слов не следует сразу произносить что-то другое, но потом продолжил. Он сказал о том, что этот дар Божий так важен для человека, так драгоценен, что должен быть им принят, усвоен и воплощён непременно, во что бы то ни стало, и никакие обстоятельства, никакие события в жизни, даже смерть любимого человека не могут заставить любовь угаснуть, не могут отменить, запретить её. 
 


  - Вот почему, как ты думаешь (он впервые сказал мне "ты", причём не потому, что был увлечён нашим разговором, а намеренно),  почему Ксения Петербургская после смерти мужа не приняла монашество, а взяла на себя совершенно особенный и во многих чертах абсолютно новый подвиг? Конечно, не все вдовы уходили в монастырь, но назваться именем умершего мужа - Андреем Фёдоровичем, надеть на себя его одежду, вопреки церковным правилам и отношению окружающих людей - это, согласись, было что-то очень новое, и никакой - ни церковной, ни гражданской практике не соответствующее. Нет сомнений в том, что Сам Господь Бог её к этому побудил. Он как бы сказал ей: Любишь его? Это Я тебе дал. И продолжай любить. Но отныне охватывай своей любовью, принимай, так сказать,  в её орбиту, не уменьшая, не ослабляя её действия, и других людей, которые в ней нуждаются - сирот, погорельцев, всех несчастных...
 
   А. говорил спокойно, но глаза его, на которые падал свет из окна, блестели. Мы были на Кутузовском и приближались к моему дому. Я чувствовала, что он хочет сказать ещё что-то. 
  - И если так получилось, что какому-то человеку... какому-то  мужчине... (я впервые услышала волнение в его голосе) досталось не самому́, не первому сказать о своей любви женщине, опередившей его, а "всего лишь" (он выделил это голосом) поверить ей и ответить,  то... то это не значит, что его отношение менее...
  Ему не хватало времени, чтобы закончить фразу - мы были у самого дома. Я не хотела, чтобы он договорил - мне не нужен был его "ответ", мне нужно было его искреннее и совершенно самостоятельное чувство ко мне.
 
   Мы подъехали к моему дому. Когда я стала выходить из машины, то услышала незнакомый голос: "Спасибо вам". В первый момент я не поняла, что это сказал водитель. Лица его я не видела – А., наклонившись, расплачивался с ним, а я стояла рядом с  машиной с противоположной стороны, и только слышала голос: "Спасибо вам. Я всё слышал - всё, что вы говорили. Я понял, что со мной произошло в жизни. Благодарю вас".
 


   Мы подошли к высокой арке, ведущей во двор нашего дома.  Нужно было попрощаться, но мы оба не знали, как это сделать. Я чувствовала, что если мы пройдём во двор, к подъезду, то я расчувствуюсь и полезу к А. на шею. Но сказать просто "до свидания" после моего признания ему в любви было тоже невозможно. Меня волновал и покоя не давал один вопрос – каковы его отношения с девушкой, которую я видела с ним сутки назад на вечеринке. Я спросила его о ней – волновалась, поэтому сделала это сбивчиво, с каким-то ненужным предисловием. И узнала, хотя и с трудом, потому что А. не хотел говорить о ней, и скорее почувствовала и догадалась, чем услышала прямой ответ, что эта двадцатилетняя девушка, Елизавета, студентка и спортсменка, находится в том же положении влюблённой претендентки, что и я. Мы действительно выстроились в небольшую очередь. Я не знала, что сказать. Смотрела А. в глаза, а он невольно отводил взгляд. В то же время я поняла, что серьёзных отношений между ними нет, и скорее всего он просто терпит её присутствие, не отвечая взаимностью, но и почему-то не высказывая своего решительного отказа. Мне это не понравилось, даже возмутило, я почувствовала себя такой же Елизаветой - влюблённой, пребывающей в надежде и фактически отвергнутой, и готова была сказать: "Лучше прогони её, но не мучай - ей же будет лучше", но решила не делать слишком быстрых выводов и дождаться завтрашнего дня. 
 
  А. приехал в Москву на автобусе и вернуться домой намеревался таким же образом, и хотя у него была машина, её пришлось из-за какой-то неисправности оставить дома.  Я сказала, что приду на вокзал проводить его, он нахмурился и я сразу поняла, что моя соперница будет там. И вот скажите, как я должна была поступить? Отойти в сторону, уступив ей место, потому что она пришла раньше меня? Это было невозможно, во-первых, потому, что я была уже не в силах оторвать А. от сердца и забыть, а во-вторых - сама была уже не той, что ещё вчера, до наших бесед, особенно последней, в такси, когда я узнала, что любовь даётся свыше и сразу двоим, и отвергать её нельзя. Мне так хотелось поверить моему новому и неожиданному знакомому, принять эту радостную мысль, а главное - увидеть и почувствовать, как она воплощается в моей жизни!
 
  Я стояла и ждала от него поцелуя. Мне казалось, что уже пора – мы о многом поговорили, друг друга поняли и друг к другу привыкли. Хотелось почувствовать его объятия и вкус его губ – закрыть глаза и хотя бы немного постоять, запрокинув голову, с ощущением доверия и безопасности, и одновременно дать ему возможность доказать мне, что я действительно нужна ему и все мои сомнения напрасны. И этот поцелуй состоялся – сначала короткий, после которого мы смущённо и весело посмотрели друг другу в глаза, а потом – долгий...
 
  У меня было ощущение, будто я утолила сильную жажду большим стаканом холодной воды, выпив его медленно, не переводя дыхания. Когда открыла глаза и вновь увидела его лицо, мне хотелось облизнуть губы и громко и откровенно крикнуть: "Аа-х! Здорово!" Стало весело, даже смешно, и в то же время спокойно - исчезло беспокойство и с ним все тревожные вопросы. 
 
  Мы простились быстро и просто - молча согласились с тем, что после поцелуя не должно быть уже никаких новых впечатлений. Я почти бегом поднялась по лестнице, открыла дверь, выслушала в прихожей мамины упрёки и заперлась у себя в комнате, вспоминая сегодняшний вечер и думая о предстоящей завтра встрече с непонятной для меня угрозой с красивым именем Елизавета. 
 


   29 или 30 марта. А. должен был уехать во второй половине дня, кажется, около 15:00, поэтому я утром успела побывать в университете; на лекциях постоянно смотрела на часы и как только освободилась – сразу же устремилась на Комсомольскую. Вышла из метро, направилась в сторону Ярославского вокзала, стала искать взглядом А. и очень скоро увидела, прямо напротив  входа в кассовый зал, его и её. Я остановилась и сердце моё замерло, иначе не скажешь. И утром дома, и на занятиях, и в метро я представляла себе различные варианты нашей встречи, и в большинстве из них были цветы в его руках. После нашего с ним прощального и обнадёжившего меня поцелуя неизбежное присутствие моей соперницы представлялось мне обстоятельством неприятным, но всё же не существенным, которое не могло повлиять на наши с А. начинающиеся отношения. То, что я увидела, было для меня полной неожиданностью. 
 
  Они стояли лицом к лицу, не вполоборота, как иногда бывает, когда люди беседуют непринуждённо, давая друг другу возможность порой смотреть по сторонам, и разговор их не был беззаботной беседой двух случайно встретившихся на улице знакомых. Они стояли почти неподвижно, А. что-то говорил, а она слушала, внимательно и напряжённо глядя ему в лицо. Я была далеко от них, передо мной проходили люди, но я хорошо всё разглядела, все детали. Меня поразила она, в тот момент лично мне не знакомая Елизавета - её было не узнать - позавчера в гостях она была одета во что-то очень яркое и броское, не помню в подробностях, а сейчас на ней была тёмная кожаная куртка, очень длинная чёрная или тёмно-синяя юбка и главное, что совершенно меняло её облик – платок, обёрнутый вокруг шеи и завязанный сзади, так что открытым оставалось только лицо. За спиной у неё был небольшой винтажный рюкзачок оливкового цвета. Она напоминала паломницу или певчую с церковного клироса. Я была удивлена и обескуражена. Оба они, высокие и статные, выглядели строго и как-то неприступно, казалось - разговаривали о чём-то очень важном и общем для них обоих. Я на несколько секунд почувствовала себя почти ребёнком в своей светло-розовой куртке и берете бардового цвета, а мой ранец со смешными глючными котами, в сравнении с её однотонной котомкой, наверняка заставлял меня выглядеть ещё более легкомысленно. Я на минуту приуныла и невольно представила себе, как они заходят в автобус и уезжают. В тот момент я готова была поддаться замешательству и позволить себе предположить и даже вообразить всё, что угодно - как они вместе провели тот день с утра и даже всю ночь, но остановила себя. "Нет, не может быть, ничего этого не было, - сказала я себе, - у этой девушки есть родители, она была дома, а он - у своего друга в Текстильщиках, они встретились здесь, на площади, может быть - несколько минут назад". Я вспомнила вчерашний поцелуй. «Это - моё, - не столько сказала себе, сколько почувствовала я, - она тут - посторонняя и делать ей тут нечего, сколько бы они ни были знакомы». Мне было неприятно и обидно стоять и издали наблюдать за человеком, с которым накануне целовалась. Я сделала несколько решительных шагов в их сторону и в этот момент А. увидел меня. 
 


   Он что-то сказал своей спутнице, сделав довольно резкий, запрещающий жест рукой и быстро направился ко мне. Девушка хотела ему возразить, но не успела или не решилась, и осталась стоять, глядя ему вслед. Она была далеко от меня, но я видела её широко раскрытые глаза. Возникла странная и нехорошая ситуация – А. не представил нас друг другу, не познакомил, и я прекрасно понимала, по какой причине. Я чувствовала её - этот холод, враждебность ко мне со стороны двадцатилетней девчонки, в тот момент не способной на простое сдержанное приветствие. А. хотел предотвратить конфликт между нами - вероятно, жалея нас обеих, но, мне кажется, отчасти и от нежелания самому становиться его невольным участником, из-за его чисто мужского и самонадеянного отношения к этой ситуации, как к своей собственной, в которой он ощущал себя главным действующим лицом, а нас с Елизаветой – второстепенными. Он совершил ошибку, которую я увидела сразу, но не решилась ему о ней сказать,  хотя моё профессиональное чувство требовало это сделать. 
 
  Мы подошли друг к другу. Опять я увидела этот взгляд – внимательный, серьёзный и ироничный. Был в нём и интерес ко мне, и одобрение, и может быть, даже симпатия. Хотела я видеть в этом взгляде и любовь, но понимала, что ту, которая с первого взгляда – не вызвала к себе. И тем не менее А. очень внимательно смотрел мне в глаза, лучше сказать – всматривался, как бы спрашивая о чём-то и меня и себя самого. Он хотел что-то важное узнать обо мне, не задавая откровенных и прямых вопросов, хотя многое понимал и без них. Он принимал решение. За спиной у него, метрах в тридцати, стояла Елизавета – молоденькая девушка, симпатичная и стройная, с характером, правда, мама не горюй, но зато, как мне показалось, по-хорошему наивная и доверчивая, а главное – по уши влюблённая и в своём чувстве, как и я, очень настойчивая. Я, конечно, могла бы оскорбиться её присутствием и тем, что А. не встретил меня цветами и словами любви, вообще этой довольно неприятной и нелепой ситуацией, но я понимала, что не должна проявлять недовольства, так же как и быть излишне настойчивой. Мне, в отличие от Елизаветы, необходимо было проявлять терпение и дальновидность. 
 
  Не буду пересказывать весь наш разговор - он был недолгим и немногословным, хотя я желала услышать от А. что-то очень бодрое и определённое - о нас с ним и о раздражённой девушке, оставшейся стоять у него за спиной и на которую мне всё время хотелось взглянуть из-за его плеча. У неё было больше причин обижаться на А. из-за моего внезапного появления, чем у меня из-за её присутствия. Я сама создала эту ситуацию – с неизбежным конфликтом и будущими душевными терзаниями и слезами - разумеется, чужими. У меня не было ни малейшего желания унизить и оскорбить соперницу, одержав над ней победу в конкурентной борьбе, но перешагнуть через неё я готова была с такой же лёгкостью, с какой перешагнула накануне через моего парня, о котором сразу же забыла, как будто его никогда не было. От А. же я ожидала решительного и искреннего ответа на своё чувство, хотя прекрасно понимала, что добиться его будет нелегко. И всё же почему-то была уверена, что моему чувству он непременно подчинится, а значит, ответ будет. 
 


   Мы говорили недолго и ничего особенно важного друг другу на прощанье не сказали. А. смотрел на меня с улыбкой, не только ироничной, но ещё какой-то покровительственной. Казалось, что он склоняется к принятию некоего решения, о котором не считает нужным мне сказать. Я чувствовала себя школьницей, которая хочет по выражению лица учителя определить оценку, которую сейчас получит. За всё время нашего разговора А. ни разу не оглянулся на Елизавету, но не потому, что забыл о ней или решил показать ей своё пренебрежение – он не хотел обидеть меня своим вниманием к ней, хотя таким образом невольно усиливал её враждебность ко мне. Я робко попросила его познакомить нас, но он едва заметным движением головы, скорее даже глазами, показал, что это невозможно. Вероятно, у него были основания не надеяться на скорую перемену её настроения. Он никак не упрекнул меня за мой приход на вокзал, хотя из-за него был вынужден поставить свою заносчивую и несговорчивую знакомую в унизительное положение. Он был, без сомнения, огорчён, но виду не подавал и вообще могло создаться впечатление, что его ровным счётом ничего не волнует. Я чувствовала его силу и уверенность, но меня немного задевало то, что он был уверен не только в себе, но и в нас с Елизаветой, в нашем с ней отношении к нему. А вот его чувство ко мне было для меня большой загадкой. Я, безусловно, вызвала у него любопытство или даже интерес к себе, и вполне возможно, он отнёсся к нашей неожиданной встрече и моей внезапной и откровенной влюблённости, как к важному событию, но тогда тем более ему хотелось понять, что я за птичка такая, которая неизвестно откуда прилетела к его окну и стремится попасть внутрь. 
 


   Приближалось время его отъезда. Мы направились к автобусу и я с некоторым беспокойством посмотрела по сторонам – Елизаветы нигде не было. «Не хватало мне её бояться», - подумала я и впервые почувствовала к ней неприязнь. Мы подошли к автобусу, точнее – микроавтобусу вроде Газели, стоявшему на площади недалеко от железнодорожных путей и простились довольно быстро. Я чувствовала со стороны А. к себе некоторое тёплое отношение, почти симпатию, но он проявлял его очень свободно и независимо, совсем не так, как я, совершенно очарованная им. Что поделаешь – принц есть принц, я ещё в школе стала о нём думать и д часто. А вот после школы, как ни странно – реже, потому что началось то, за что мне перед этим ожидаемым мной принцем было бы стыдно, и даже стало казаться, что я сделала его появление в моей жизни невозможным. Впрочем, когда на улице случайно встречалась глазами с молодыми людьми и тут же, как и все женщины, отводила взгляд – я старалась понять, кого увидела только что и интересно ли мне это лицо. 
 
  И вот теперь, когда я этого самого принца всё-таки повстречала, мне было ясно, отчего его интерес ко мне был таким спокойным и даже чуть грустным – он смотрел на меня и видел всё. И хотя искренне говорил мне накануне об ответной любви, всё же что-то во мне самой ему мешало. Я хотела ему помочь, убедить его пренебречь этим «чем-то», но я не знала, как это сделать, переживала и нервничала. А он был свободен, по-мужски подвижен и независим, мог смотреть женщине в глаза, не торопясь отводить взгляд и был способен обойтись без меня. Он будто записал моё имя в свой блокнот, не спеша положил его в карман, а теперь поедет домой и там, в предстоящие десять дней до своего возвращения в Москву, быть может, вспомнит обо мне пару раз. Я испытывала желание подчинить его себе, закрепостить, и эта потребность отравляла моё чувство, у меня досаду вызывало то, что не я его выбираю, а он - меня, и к тому же медлит, а я вынуждена ожидать его решения. Поэтому мне хотелось, чтобы он уехал поскорее. Но не просто так, налегке, а с какой-то невидимой частью меня, присутствие которой он бы ощущал и дома. Я хотела сообщить ему то, что заставило бы его чаще вспоминать обо мне, какое-нибудь поручение дать.
 - У меня день рождения через десять дней,- сказала я, и это была правда, - приглашаю тебя.  
  Он ничего не ответил, а только с улыбкой кивнул, о чём-то задумавшись. Мне почему-то показалось, что ему пришла мысль о подарке, а я и сказала в первую очередь для того, чтобы он думал обо мне, когда будет выбирать подарок. Мы поцеловались, но я заставила себя прервать поцелуй, чтобы он захотел его продолжить, пусть даже через десять дней, и спустя несколько секунд ушла. Не хотела провожать взглядом отъезжающий автобус, предпочитая, чтобы А. сам посмотрел мне вслед. 
 
  Я направилась к ведущему в метро подземному переходу, но остановилась у парапета, который ограждал его с трёх сторон. Мне хотелось немного побыть рядом с местом, где мы простились и спокойно подумать обо всём. Я сняла ранец, чтобы достать сигареты – оставалась пара недель до того дня, когда я навсегда бросила курить – но вдруг чья-то рука схватила меня за рукав и с силой развернула в сторону. Я увидела перед собой лицо Елизаветы, впервые так близко. 
Её движение было очень резким, бесцеремонным и агрессивным, и я сразу поняла, что ничего хорошего от неё не услышу. 
 
  - Ты чего тут пасёшься? – сказала она грубо, но в то же время неуверенно и неумело, как будто не знала, что сказать и позаимствовала у кого-то эту фразу, не научившись правильно её произносить. К тому же слова эти были сколь хамскими, столь и запоздалыми - уместнее было их произнести до моей встречи с А. Странно было слышать их от девушки в платочке. Я сразу почувствовала её состояние - страдание от собственной злости, которую она не в силах сдержать. Я могла бы ей помочь, если бы удержалась от ответной грубости и не забыла в ту минуту, что злость - штука заразная и передаётся от одного человека к другому моментально, но я слишком занята и даже увлечена была своим соперничеством с Елизаветой, думала о том, как она выглядит и вообще о её возможных преимуществах передо мной. Моя ответная реакция была мгновенной и неожиданной для меня самой, как если бы кто-то другой говорил вместо меня. 
- Пасусь, потому что это мой лужок, - сказала я, - а ты давай, топай в свой коровник.
 


  Я будто кем-то притворялась, произнося эти чужие слова, было неприятно, как от противного горького вкуса, а Елизавета смотрела на меня, не отводя взгляда и, как мне показалось, с некоторым удивлением, словно хотела сказать, что не ожидала от меня такого, смотрела очень напряжённо, с грустью и уже без надежды избежать конфликта, который она же и начала. Я даже увидела в её глазах какую-то обречённость, тяжкое сознание того, что она потеряла своего любимого. А я не могла остановиться, словно обязана была унизить её. 
 
   - Или в свинарник…, - после короткой паузы сказала я издевательским тоном, но не смогла продолжить из-за внезапного и совершенно не знакомого мне болевого ощущения, которое продолжалось один миг, во время которого я как бы выключилась из привычного состояния, но успела понять, что Елизавета ударила меня, испытать обиду и даже вспомнить об А., который в тот момент ехал себе в автобусе и не подозревал, что меня бьют самым наглым образом. И ещё в этом секундном дурмане я услышала голоса - вероятно, какой-то парень вдали воскликнул почти радостно: "Ни х.. себе!", и одновременно с ним женщина рядом со мной испуганно произнесла: "Ой, Господи, девчонки!" Когда через мгновение я снова увидела лицо Елизаветы со строгой и недовольной миной, мне оставалось только врезать ей в ответ, я даже представила себе этот свой ответный удар, не глупую и высокомерную пощёчину, а настоящий, направленный удар кулаком по её физиономии. Так вот, в тот миг, когда я уже готова была двинуть бедной Лизе в челюсть, хотя и была ниже ростом, лицо её вдруг изменилось, она ещё больше нахмурилась, закрыла глаза - так, будто что-то вспомнила - вероятно, то, что забота у неё сейчас совсем другая и ей не до мордобоя, и с тихим стоном опустилась, в своей длинной юбке, на колени. Представьте себе асфальт на вокзале в конце марта. И в этой грязи она стояла, точнее - сидела, закрыв ладонями лицо. 
  "Психопатка", - подумала я, стоя над ней и стараясь понять, действительно ли она так убита горем, или же показывает кино со всякими спецэффектами, которыми пытается разжалобить меня и смягчить мой ответ. Не знаю, почему я не ушла сразу, ведь это было так просто, и Елизавета, похоже, ждала от меня этого. Впрочем, продолжалась странная сцена совсем недолго, не больше полминуты. Я щекой чувствовала обиду. Достала сигареты, зажигалку и закурила, глядя на соперницу сверху вниз и чувствуя, что бо́льшему унижению мне не хочется её подвергать. Елизавета удивлённо и уже почти испуганно посмотрела на меня глазами, полными слёз. Мне стало не по себе, противно и грустно. 
   - Вставай, - сказала я. 
 
  Люди проходили мимо и с каким-то ленивым любопытством угрюмо поглядывали на нас. Она поднялась - вдруг потерявшая весь свой пыл, подавленная, не обращая внимания на юбку и не пытаясь стряхнуть с неё грязь, растерянно глядя по сторонам и вдыхая дым от моей сигареты. Казалось, она даже не чувствовала слёз, которые двумя симметричными струйками вдруг быстро потекли по её щекам. Ей было плохо, но она нисколько не пыталась усилить впечатление о своём горе и хотела оправдаться передо мной, я это чувствовала. Несколько секунд мы стояли молча, затем она сказала дрогнувшим голосом, не глядя на меня: "Я... я не думала, что так будет... Откуда ты взялась..."Я молча курила, выдыхая дым в её сторону и стараясь смотреть строго, показывая, что разжалобить меня ей не удастся. Значит, если никаких отношений у них с А. не было - она жила надеждой, которая исчезла с моим появлением и произошло это сегодня. Да, грустно. Елизавета вытерла слёзы, поправила платок, как бы собираясь уйти и произнесла, посмотрев мне в лицо, с прощальным уколом: "Поздравляю. Но не думай, что только нам с тобой пришло в голову в него втюриться. В полуфинале тебе будет труднее". Вероятно, после этих слов, вызвавших у меня недоумение, ей легче было уйти. Ещё раз посмотрела мне в глаза жалобно и с упрёком и быстро спустилась в метро. 
 
  Вот, значит, как. У моего А. были и другие воздыхательницы. Я невольно поймала себя на мысли о том, сколько игроков или команд участвуют в ¼ финала. Четыре поединка = восемь участников. Нет, не может быть, восемь соперниц? Абсурд. Я представила себе, как сегодня в Москве восемь девиц, и я в их числе, выясняли между собой отношения, разделившись на четыре пары, а наш вожделенный приз, А., узнает о результатах в программе "Время", когда приедет домой. Если Елизавета почувствовала в нём перемену, говорящую о его расположении именно ко мне, при чём тут розыгрыш кубка? Просто она спортсменка, какой и я недавно была, вот и выразилась так. Хотела уколоть меня напоследок побольнее. Судьба заявляет о себе очень решительно и беспощадно, и сопротивляться ей бесполезно. Я вспомнила вчерашнюю мысль, будто извне пришедшую и прозвучавшую в моём сознании, как чей-то голос, обещавшую мне А. как дар, который я получу в случае моего решительного исправления. Сутки прошли с того момента, и я помнила эти слова - "то, что ты себе желаешь, предназначалось другой, которая лучше тебя, но если изменишься – будет твоим». Так вот что произошло минуту назад - Елизавета, которая лучше меня, потеряла то, чего была больше меня достойна, и я только что видела это событие - самый момент потери, как он тяжек и горек. Мне стало жалко её - я вспомнила, как она сидела тут, у моих ног, растерянная и обескураженная, после первого своего порыва не пытаясь сопротивляться тому, что произошло с неумолимой неизбежностью, которую она почувствовала, вероятно, ещё до нашей встречи. Представила себе её лицо, глаза, и вдруг увидела в них то, что скрыто было от меня в этой короткой конфликтной ситуации - совершенно детское, а лучше сказать - девственное  простодушие. Я даже удивилась, как могла тоненькая оболочка её нелепой вспыльчивости скрыть от меня это свойство. Я стояла, докуривала сигарету и снова казалась себе жестокой и безжалостной воровкой. Обиду на Елизавету я уже не чувствовала, было грустно, тоскливо и одолевало недоумение – какой-такой радости я себе желаю? Впервые возникло сомнение в моём чувстве к А. Сто́ит ли он такого внимания к себе и того, чтобы о нём горючие слёзы проливали? Я вспомнила тот вечер, когда я его впервые увидела, нашу встречу на Кузнецком, его спокойный голос, уверенный взгляд, ироничный блеск его глаз и во всём этом – обидную независимость от всех моих чувств. Я бросила окурок, выстрелив им далеко от себя. Тоже мне – красавчик Дин-Рид, сердцеед хренов, пошёл ты. Я очень быстро, почти бегом спустилась в подземный переход и устремилась ко входу в метро. «Если догоню её, - думала я, - скажу: забирай. Ну, то есть – я тебе не помеха и всё такое». 
 
  Мне не удалось её догнать. Я быстро бежала, смотрела очень внимательно, пытаясь разглядеть в толпе высокий силуэт Елизаветы, очень хотела её найти и непременно сказать - неважно, какими словами - о том, что я отказываюсь от А., ухожу, устраняюсь, мне хотелось сделать это как можно скорее, потому что я чувствовала, что моей решимости надолго не хватит. В зале с двумя эскалаторами я замедлила шаг, не представляя, по какой линии Елизавета могла поехать. Остановилась, и мне сразу вспомнился А. - я представила себе, как он едет сейчас в автобусе и возможно, думает обо мне. Намерение моё моментально исчезло, улетучилось, мне даже стыдно стало за своё отречение, я почувствовала, что смалодушничала, даже подлость совершила. "Нет, всё-таки она вертится", - прошептала я тихо, вставая на ступеньку эскалатора, ведущего к поездам красной, Сокольнической, линии. 
 
  Домой я ехала, снова думая о нём и вспоминая два ощущения - вчерашний поцелуй и сегодняшнюю пощёчину, которые мне казались теперь одним и почти одновременным событием. "За всё надо платить,- говорила я себе, - если он дан мне свыше и этому быть суждено, то ради своего собственного счастья можно и по роже получить. Но почему он дан именно мне, а не Елизавете, тем более, что она лучше меня, если, конечно, та моя мимолётная мысль была зна́ком или гласом судьбы? Потому ли, что она такая эмоциональная и конфликтная и поэтому не подходит ему, а мы с ним – идеальная пара? Интересно, что там, в гороскопах, о нас сказано? Нет, гороскоп мне ни к чему, он будет подчинять моё чувство своим указаниям, да к тому же, если у нас с А. обнаружатся всякие радостные совпадения - я стану льстить себе, думать о том, что он мне в награду дан, а значит – о том, какая я хорошая, а тут дело совсем в другом, я же ещё вчера это почувствовала - то, что эта встреча побуждает меня к чему-то. К исправлению – это ясно, это решено. Такого, за что мне вчера перед ним было стыдно и о чём он от меня никогда не узнает – нет, никогда, никогда больше!» Мне хотелось впридачу к своему намерению дать ещё какое-нибудь обещание или клятву, привязать, пригвоздить себя к ней. Я ехала в вагоне метро, думала обо всём этом и даже не сразу поняла, что смотрю в лицо молодого парня, который сидел напротив меня и улыбался в ответ. Я с досадой отвела взгляд, представила себе своего принца и сказала – мысленно, конечно, но как бы громко: «Больше не будет никаких мужчин, кроме него, что бы ни случилось», повторив последние слова. Но этого было мало. Мне хотелось присвоить себе А. окончательно и бесповоротно, заявить о своих правах на него так, чтобы никаких других претенденток и на горизонте не было, а эти свои особые права подтвердить каким-нибудь очень серьёзным обещанием, которое я должна буду непременно выполнить, но каким? Какое обещание дать, какой обет? 
 


   Я сидела, закрыв глаза и уже знала, что сейчас скажу о детях, о наших будущих детях, хотела дать клятву родить их всех, то есть не выборочно, не планируя, никому из них и никаким образом не препятствуя родиться, но моему решительному намерению мешала лукавая и трусливая мысль, которая спрашивала: «А что, если их будет пятнадцать? Ты что – собираешься родить пятнадцать детей? Ты с ума сошла!» И я медлила, потому что хотела произнести обещание уверенно, раз и навсегда, чтобы не сомневаться в своём намерении и назад не оглядываться. С минуту я настраивалась, проверяя свою решимость и усиливая в себе ощущение того, что не сама с собой беседую, а обращаюсь – вот, правда, мне и самой было непонятно, к кому – то ли к Господу Богу, то ли к ангелу своему, короче – сказала медленно, обдумывая слова, боясь дать непосильную клятву:  «Я… хочу родить их всех… всех, кому надлежит родиться и жить… всех, для рождения которых я была предназначена…» Получилось сколь высокопарно, столь  и уклончиво, я злилась на себя за собственное малодушие, но намерение своё всё-таки высказала. Ещё несколько секунд я сидела с закрытыми глазами, вслушиваясь в эти слова и чувствуя - хотя, может быть, мне только хотелось чувствовать невидимую перемену, произошедшую в этот момент – то, что события стали развиваться как-то иначе и в другом направлении. Мне представилось, что я еду не в метро, а в поезде дальнего следования, еду давно и к тому же извилистым и сложным маршрутом, но поезд незаметно для меня после перевода стрелки перешёл на другой путь и, мчась по прямой, стал быстро и бодро приближать меня к моей цели. 
 

 
   Это чувство не покидало меня до самого дома – удивительно ясное ощущение того, что какой-то мощный, хотя и невидимый, процесс стал происходить - странный, непостижимый, действующий по своим собственным загадочным правилам, и вместе с тем очень мирный, тихий и деликатный, не вызывающий ни малейшей тревоги и не требующий от меня ничего, кроме моего согласия. Я будто на крыльях, не касаясь земли, летела. Но дома всё испортила. Войдя в свою комнату, я первым делом посмотрела на книжную полку, на которой рядом с другими книгами стояли гороскопы – брошюрка розового цвета, узкая полоска среди толстых переплётов и самая яркая из всех книг. Я сделала над собой усилие и не сразу взяла её в руки. Полчаса была на кухне, потом листала свои конспекты, пытаясь не поддаваться любопытству, но каждую секунду чувствовала и знала, что проиграю в этой притворной борьбе, и в конце концов взяла с полки эту розовую книжонку, нашла интересующих меня зверей и погрузилась в чтение. Через несколько минут узнала, что мы с А. представляем собой далеко не идеальную пару, т.е. хотя гороскоп и утверждал, что наше счастье вполне возможно, но какой ценой! Какого терпения и дальновидности со стороны моего избранника, великодушия к моему легкомыслию. Я была озадачена. А что, если всего этого у него не хватит? Я прервала чтение и вдруг почувствовала, что поезд, который вёз меня к исполнению моего желания, остановился и стук колёс затих. Именно так, без преувеличения. Пока я читала про Крыс и Обезьян, Тельцов и Овнов, раскладывала астрологический пасьянс и старалась узнать свою судьбу, поддавшись лукавому и фальшивому чувству, будто эта самая судьба была непреложным и неумолимым фатумом, кем-то мне предначертанным и поставленным на моём пути, словно гигантский монолит, который невозможно ни обойти стороной, ни сдвинуть с места, движение прекратилось. Поезд стоял на месте и не двигался. Желание больше не исполнялось и высказанное мной в метро обещание потеряло смысл и силу. За несколько минут до этого действовал договор - ясный и надёжный, заключённый на моих условиях, хотя я не высказывала никаких обязательств, а только желание и не вполне определённое намерение, и Принявший эти условия готов был моё желание исполнить и оно непременно исполнилось бы - не потому, что звёзды расположились на небе благоприятным для меня образом, не потому, что так было начертано судьбой, которую можно узнать с помощью астрологии, линий на руке, камней или кофейной гущи, и даже не благодаря моему обещанию, а только потому, что я, пусть и нечаянно, но вспомнила о Нём. И вот теперь я пренебрегла Его милостью и решила обратиться ко всяким сомнительным свойствам мира и от них получить то, чего хотела, просто и с гарантией, никого ни о чём не прося и ни за что не благодаря. Как было легко и радостно, когда я ехала в невидимом поезде, как спокойно и уверенно я себя чувствовала, и как стало грустно и одиноко теперь, когда поезд остановился. Я отвергла помощь, о которой сама же просила. 
 
  Книжка с гороскопами лежала передо мной на столе, раскрытая посередине. Я подумала: «Ну хорошо, допустим, всё это правда и тут ясно и подробно описаны все качества, которые я получила, родившись в апреле; допустим, в течение веков всё это было исследовано, изучено и обо мне в этом гороскопе сказано с безусловной точностью – о моём темпераменте, чертах характера и склонностях. И даже чувство, которое я испытала, впервые увидев А. - радостное волнение и какой-то новый интерес к жизни - тоже было вызвано движением планет. Иначе говоря, если бы он родился под другим знаком - этого чувства не было бы. Допустим. Хотя такая любовь под диктовку Зодиака – не любовь вовсе, а какая-то программа в огромной всемирной Матрице,  в которой я – маленький неприметный персонаж с предназначенной мне ролью. Но любовь, о которой говорит апостол Павел - та, что «не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла» - неужели тоже всего лишь свойство природы? Тогда какой смысл в его наставлении и этих словах, если она не раздражается и не мыслит зла только потому, что астрономическая ситуация благоприятна? Получается, что и любое зло в мире объяснимо и даже оправдано космосом. Как это противно, как гадко и по́шло! Не хочу так. Хочу просить, получать и благодарить за это. Хочу, чтобы поезд снова поехал!» Я взяла книжку крепко обеими руками за верхнюю часть и с силой разорвала пополам, так что металлические скрепки, соединявшие страницы, упали на пол.  
 
  Я быстро выбросила разорванные листы в мусорное ведро на кухне и вернулась в комнату, испытывая облегчение. Дело было не в астрологии, которой я никогда не была увлечена, просто очень сильно почувствовала в тот момент, что волноваться и беспокоиться мне не о чем, переживать по поводу различия наших характеров совершенно излишне, потому что всё в Надёжных Руках. Если А. мне дан, то не может быть просто так, по какой-то случайности или моей неосторожности, потерян. Я должна этот дар принять - спокойно, радостно и с благодарностью. Неблагодарность – вот то единственное, что может его у меня отнять, чёрствая и бессердечная нечувствительность к любви, с которой мне этот дар вручается. Если я стану по звёздам определять своё счастье, или даже без всякой астрологии переживать из-за каких-то наших различий, бояться и ненавидеть своих соперниц, то проявлю недоверие, а с ней неблагодарность к Тому, Кто лучше меня самой знает, в чём заключается моё счастье и всё-всё предусмотрел. Я и хотела испытывать эту благодарность, чувствуя помощь, которая посылается мне свыше. 
 


   Передо мной на книжной полке стоял небольшой деревянный крест и две иконы – Богородицы Скоропослушницы и Николая Чудотворца. Я вдруг ясно поняла, что никогда не делала того, ради чего купила несколько лет назад в Донском монастыре эти иконы – не молилась перед ними, но Изображённые на них терпеливо ждали этого от меня все годы, молча взирая на то, что происходило в моей комнате. Я вспомнила некоторые события и мне стало стыдно. За то, что это было, и за то, что ни разу ни одной молитвы не произнесла и даже не попросила ни о чём. Но как сделать это сейчас, вдруг и впервые, совершенно не умея? Я понимала, что недостаточно произнести что-то из молитвослова, который у меня был и стоял на полке без дела как раз за иконами, что необходимо поставить себя в безусловную зависимость от Того, к Кому я хотела обратиться, а проще говоря - подчиниться Ему и преклониться перед Ним. Странное дело – я впервые в жизни испытывала потребность в этом, и в то же время чувствовала сопротивление всей моей природы, нутра моего, причём такое его сильное и настойчивое противодействие, будто все мои привычки, сговорившись, стали действовать сообща, чтобы помешать мне совершить очень серьёзный поступок. Разум мой хотел молиться, а тело внезапно стало каким-то тяжёлым и захотело спать, так что даже глаза стали закрываться. Я поняла, что если не заставлю себя – ничего не получится, и медленно, хотя и с усилием, опустилась на колени. Сделала это впервые в жизни, даже в храмах никогда не совершала земных поклонов. Ощущение было очень необычное, во-первых, потому, что сразу установилась тишина ещё бо́льшая, чем была перед этим, а во-вторых, это моё движение означало, что я намерена сказать нечто важное, но не знала, что именно. Внезапно обнаружилось, что я совершенно не готова, обратившись к Богу, назвать Его Господом, то есть Господином. Казалось бы, что тут такого – произнести слово, которое у всех людей, особенно у женщин, вылетает легко, непринуждённо и даже бесконтрольно? Но в тот момент, в установившейся странной тишине, я вдруг испугалась того, что искренно и благоговейно обратиться к Богу не готова, а если что-то и скажу, то получится фальшиво и лицемерно. 
 
   Я стояла на коленях, не зная, что делать, растерянно разглядывая собственную комнату, которая с высоты одного метра выглядела несколько иначе, чем обычно, и оборачивалась на дверь, боясь, что кто-нибудь войдёт. Сестра могла сделать это в любой момент, хотя после того, как наш старший брат стал жить отдельно, у неё появилась своя комната. И ещё я вспоминала разные давние события и ситуации; почему-то с настойчивостью напоминали о себе именно постыдные, которые мне хотелось забыть. Вдруг очень остро почувствовала и поняла, что Бог видел это, и Ему известно обо всём даже лучше, чем мне самой, а когда это происходило – знал, что наступит день, когда я буду стоять здесь на коленях, немая и беспомощная. А вслед за этим у меня возникло в высшей степени странное чувство, которое невозможно передать словами – мне стало Его жалко. Да, как это ни нелепо и, может быть, дерзко звучит – в ту минуту, начиная осознавать свою прежнюю нечувствительность к Его любви, свои холодность и равнодушие, я почувствовала жалость к Нему, но не к непостижимому Божеству, Творцу мира и Владыке космоса, а к Нему - Распятому. Я невольно посмотрела на Крест. Все мои гадости, грехи и глупости были где-то там, в нижней части Креста под ногами Спасителя и на них лилась Его кровь. Это ощущение было очень коротким, всего несколько секунд, и если бы было более продолжительным, я не знаю, что бы со мной было. Я не могу это объяснить, даже пытаться бесполезно, у меня нет таких слов. Я зарыдала, потому что это было невыносимо. Слёзы полились из глаз с такой силой, что их невозможно было остановить. Я ручаюсь, что это была не истерика и не какое-то психопатическое состояние. Впрочем, и не покаянное, не сокрушение о грехах или что-то в этом роде, скорее – какая-то новая и незнакомая мне грусть и сожаление о том, что всё так гадко и вообще не так, как должно быть, и во мне и вокруг. Я чувствовала и начинала сознавать тогда, что избавление от всего дурного, что во мне было, всего грубого и пошлого, так же как и разрешение всех недоумений – там, на Кресте. Слёзы лились из глаз помимо моей воли, я вытирала их мокрыми ладонями, стараясь плакать как можно тише, чтобы никто дома не услышал. 
 
   Никогда прежде ничего подобного со мной не было – я всегда считала себя, несмотря на эмоциональность, вполне уравновешенной и умеющей держать себя в руках. Но это был совершенно особый случай, без преувеличения – историческое событие для меня. Не имея никаких серьёзных знаний о вере, я в тот момент ясно поняла, ка́к надо молиться – смотреть, нет - взирать на Крест и видеть себя где-то у Его основания, среди верхних камней горы Голгофы. Именно так. Одной минуты оказалось достаточно, чтобы это понять. Я стояла на коленях. С непривычки было неудобно, я понимала, что не сумею выразить словами то короткое и сильное чувство, которое только что испытала и мне придётся подняться, так ничего и не сказав. Впрочем, я решила повременить совсем немного, собраться с мыслями, вспомнить А. и решив, что именно я хочу сказать Богу о нём и о себе, совершить вторую попытку. 
 
   Почти весь вечер я не выпускала из рук мобильник, неоднократно просматривала входящие звонки, то садилась, то вскакивала, и так же, как и накануне, не подготовилась к занятиям. А. не позвонил. Я бродила по квартире, нетерпеливо ожидая, когда все лягут спать. Уже совсем поздно я снова опустилась на колени, взглянула на Крест и, немного помедлив, тихо сказала: «Господи». Сделала довольно долгую паузу, слушая, как прозвучало первое произнесённое мной слово и чувствуя, что оно не просто одиноко раздалось в тишине, а отправилось по назначению. Помню, что я в тот момент подумала: «Может, Он уже услышал?» И продолжила более решительно, делая небольшие промежутки между фразами, чтобы вслушиваться в них и ощущать их уход куда-то вверх, вслед за предыдущими. Я говорила о себе. Прежде чем высказать свою просьбу, я решила сказать всю правду о себе самой. Да, стоя на коленях в тихой комнате и в полной темноте, я стала шёпотом рассказывать о себе, причём самое плохое – о том, что когда-либо совершила и что в себе со стыдом сознавала. Ведь если Он всё видел и всё знает, то какой был смысл это скрывать? К тому же поздний час к подобной откровенности весьма располагал. И вот я тихо, шёпотом, стала делать одно признание за другим, наивно объясняя Господу Богу происхождение моих различных качеств. Мне хотелось после короткого вступления перейти к своему главному прошению и произнести его медленно, подробно и настойчиво, но я так увлеклась, что о нём забыла, а когда вспомнила, то поняла – в нём нет никакой необходимости. Я даже почувствовала, замолчав, что и не смогу высказать его, потому что моё откровенное и жалобное, как бы с обидой на саму себя, признание заслонило собой все другие заботы, в том числе мысли об А., которые показались мне в тот момент ничтожными и нелепыми пустяками, не сто́ящими того, чтобы о них говорить, «ибо знает Отец ваш, в чём вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него» - я невольно вспомнила слова, которые были мне известны по давним чтениям Евангелия с бабушкой. И всё же в самом конце своего монолога я не удержалась и закончила его совершенно лишней и глупой фразой: «Пусть всё будет хорошо…» Поднялась с колен, села на край кровати, слушая удаляющийся звук своих последних слов, потом легла и моментально заснула. 
 


  Ночь прошла быстро, словно за несколько минут, но перед самым пробуждением я увидела короткий сон – будто 
 
еду в поезде, сижу в купе у окна, а напротив меня – моя бабушка, она держит в руках какой-то большой альбом. Купе странное – очень просторное, с красивой мебелью, книжным шкафом, на столе стоит глобус. Поезд едет всё быстрее, бабушка смотрит в окно и говорит: «Vaya, que tan rapido!», а потом поворачивается ко мне и задумчиво произносит: «Смотри, как разогнался… Куда тебе так спешить, Сашенька?»
 
  И я проснулась. 
 
 
Глава Третья
 
   О следующих нескольких днях можно не рассказывать очень подробно. Я занималась своими повседневными делами, ходила на лекции, стараясь быть сосредоточенной и не отвлекаться на свою заботу. Получалось неважно. Каждый вечер, убедившись, что никто в ближайшее время не зайдёт в мою комнату, я закрывала дверь, вставала на колени и произносила свою молитву, просила о прощении и помощи. А. позвонил в первый день нашей разлуки, когда я возвращалась домой с занятий. Было немного странно, хотя и радостно, услышать его голос в телефоне, я почему-то смутилась и не знала, что говорить, просто слушала его и улыбалась. Потом он звонил каждый день, поначалу в один и тот же час, а в последние три дня – в любое время, даже утром, совершенно неожиданно, и говорил почему-то очень осторожно, иногда делал короткие паузы, когда вдруг начинал подыскивать слова, а я пыталась понять, не волнуется ли он. Перед сном я произносила свой монолог, который каждый раз немного изменялся, это происходило само собой. Я стала добавлять к нему некоторые молитвы из молитвослова, а потом и начинать с них. Чувствовала себя всё спокойнее и увереннее, даже казалось, что готова ждать приезда А. гораздо дольше, чем предполагалось, и что с моим чувством к нему ничего не сделается, оно не исчезнет, не пропадёт. А главное – мой поезд снова мчался вперёд, и у меня действительно было ощущение движения, особенно во время молитвы. Призна́юсь откровенно, что позже, когда я на радостях пренебрегла своей молитвой, забыла её, забросила – то снова вернулись и волнение, и тревога, и даже не знакомая мне прежде ревность появилась. Долго и трудно пришлось мне потом всё это преодолевать и восстанавливать спокойствие и мир. Но в те дни всё было по-другому – очень легко, непринуждённо и бодро. Я молилась, и молитва жила во мне, действовала и влияла на всё. 
 
   И вот, однажды поздним вечером, за два дня до приезда А., когда я, стоя по своему обычаю, на коленях, произносила последние слова, дверь за моей спиной внезапно открылась и в комнату вошла мама. Я почему-то была уверена, что никто меня не потревожит, во всяком случае, в эти оставшиеся дни, поэтому вздрогнула от неожиданности. Мама сказала: «Ой, Саша, ты что?»
- Так Великий пост же, мама, - ответила я и в шутку и всерьёз, понимая, что настойчивых вопросов избежать не удастся и придётся всё рассказать. Так и произошло. Я поведала ей обо всём подробно, сначала неохотно, а потом, увлекаясь, даже с радостью. Мама слушала очень внимательно и почти не  перебивала. Дважды, переживая, резко поднималась и переходила с места на место; то стояла, опершись спиной о шкаф, то присаживалась на край стола. Наконец, заставила меня лечь, накрыла одеялом и сидела рядом, слушая ещё более сосредоточенно и напряжённо и иногда кивала, соглашаясь со мной. А я говорила очень спокойно и уверенно, радуясь тому, о чём рассказывала, только умолчала о пощёчине, полученной от Елизаветы. Мама видела мою уверенность и понимала меня, а я чувствовала её всё большее одобрение. Особенно маму впечатлил мой рассказ о последних днях и о вечерних молитвах, она один раз даже закрыла лицо ладонями, а потом с каким-то изумлением смотрела на меня, будто что-то совсем незнакомое во мне обнаружила. Когда я закончила, она стала расспрашивать меня об А., а я на большинство её вопросов не могла дать ответ, потому что многого не знала. Но даже не думала ничего приукрашивать и рисовать маме красивую картинку, создавать благоприятный образ этой короткой истории. Я говорила: «Не знаю, мама»,«нет, не бандит» и т.д. Последние минуты нашего разговора она смотрела на меня задумчиво, почти ничего не говоря, будто всё-всё поняла и уже увидела будущее. Даже слова́ о том, что А. меня скоро «увезёт из Москвы» мама произнесла пусть и с грустью, но спокойно. Я разрешила ей сказать папе и брату о том, что на мой день рождения к нам придёт не знакомый им гость. Закончили мы наш разговор в час ночи. 
 
  Утром и днём я ощущала на себе странные и необычные взгляды – сначала отца, потом приехавшего к нам брата, который ухмылялся, острил, говоря, что ещё не решил, давать ли мне своё благословение, и если я в Америку не уеду – и то хорошо. А вечером ко мне в комнату неожиданно ворвалась моя младшая сестра и уселась на письменный стол, за которым я готовилась к занятиям, со словами: «Давай, колись. Выкладывай всё про жениха своего!» 
 Короче, все всё узнали, бабушка с дедом – последние из всех. Они пришли к нам накануне моего дня рождения. Бабушка была для меня не просто родным, а бесконечно близким человеком. Во-первых, я на неё очень похожа и характером и внешне – ещё в детстве постоянно слышала, что она все свои гены передала мне, а во-вторых, она относилась ко мне с какой-то особенной нежностью и любовью и понимала меня так, будто видела насквозь. И вот, мы уединились с ней в моей комнате и я снова рассказала всё, о чём поведала маме, но не столько о подробностях событий последних дней, сколько о смысле их. Это было удивительное свойство моей бабушки – она не просто говорила и слушала, общаясь с кем бы то ни было, она своим отношением к собеседнику, взглядом и речью своей, какими-то удивительными интонациями побуждала к осмыслению того, о чём шла речь, извлекала и притягивала смысл события или явления, загадочным образом вызывала желание понять то, что в тот момент интересовало. 
 
  Конечно, я не только рассказала бабушке обо всём, но и поделилась с ней своим недоумением по поводу странного и неопределённого отношения ко мне А. Он говорил о том, что любовь не должна быть безответной, но я не слышала от него ясного ответа на моё чувство. Из-за этого какое-то недоверие к нему ощущала и себя не очень уверенно чувствовала. Не знала, чего мне ждать от него и на что надеяться. Бабушка в течение всего нашего разговора часто и весело улыбалась, но в этот момент вдруг сделалась серьёзной и сказала мне нечто неожиданное. Очень трудно будет повторить услышанное тогда мной от неё слово в слово, но я всё же не буду пересказывать, а попытаюсь вспомнить её прямую речь. Бабушка сказала приблизительно следующее: 
 
   «Всё, что говорил твой идальго о любви – правда. Любовь безответной не должна быть, можно сказать – не предусмотрена быть такой. Нежелание или неспособность ответить на неё - огромное несчастье и несправедливость. То, что он это понимает – очень хорошо, тем более, что имел в виду свой ответ на твоё чувство. Если ты этот ответ услышишь и он будет ясным и решительным – не заботься о том, как приспособиться к своему избраннику и его характеру ради собственной безопасности. Доверься ему и будь ему преданной. Преданность – лучшая защита от всех семейных неприятностей. Любящую и преданную женщину только последний подлец обидит, но Бог её защитит. Тут нужна решимость, а любви без неё не бывает. Твои нынешние недоумение и неуверенность могут вызвать тревогу, которые будут побуждать тебя либо к бегству, либо ко лжи. Мои советы и рекомендации о том, как себя от близкого и дорогого человека обезопасить, научат тебя лгать ему и лицемерить. И ты станешь жить с ним в постоянном притворстве и недоверии, с оглядкой на прежние годы до встречи с ним, на родителей и дом своего детства, пока в своей семейной жизни не превратишься в соляной столп, не способный любить и бесчувственный. Но эти доверие и преданность ты сможешь проявить только в том случае, если твой А. ответит тебе искренней и безусловной взаимностью. То, что ты не почувствовала её в те два дня – плохой признак. Очень маловероятно, что он будет на неё способен в будущем. Имей это в виду и не обманывай себя»
 
   Бабушка всегда говорила честно и прямо. Она, конечно, весьма жестокие слова произнесла, но я с ней согласилась. Действительно, какой смысл настойчиво добиваться любви от того, кто её не испытывает? Мне неоднократно предлагали выйти замуж и я совершенно не могла понять, как можно настаивать на моём согласии и уговаривать сделать что-то вопреки желанию? Ведь чувство или есть, или его нет. Или есть, или нет… 
Я всё-таки заставила себя в последний перед приездом А. вечер выполнить молитвенное правило, хотя эти слова - «или есть, или нет» - вертелись у меня в голове, пока я не заснула. 
 
  Следующий день был днём моего рождения. Утром я отправилась на занятия в клинику, включилась в работу, стараясь не думать ни о чём постороннем, но изредка поглядывала на часы - А. должен был приехать после полудня. Накануне я позвонила ему и сообщила, где буду находиться и когда освобожусь. Благополучно выполнила своё задание и мгновенно переключилась с учёбы на личную жизнь. 
 
  Мне предстояла скорая встреча, которой я с нетерпением ждала все эти дни, но теперь вдруг меня стала тревожить и угнетать мысль о том, что через пару часов, когда я увижусь с А., он вызовет у меня раздражение своей независимостью и самоуверенностью, почувствует и заметит его. Я стала сопротивляться этой мысли, даже упрекнула себя за то, что слишком высоко ценю свои молитвы и полагаю, что они стали платой за любимого человека, который будто бы теперь стал моей неотъемлемой собственностью. Слова бабушки не выходили у меня из головы. Я была согласна с ней, но в то же время не могла смириться с тем, что мой избранник никогда не ответит мне ясным и сильным чувством и будет способен лишь на какую-то там «симпатию», с которой он десять дней назад спокойно уехал домой. Мне нужна была его ЛЮБОВЬ – настоящая и во что бы то ни стало. 
 


  Вышли мы на улицу вместе с сокурсницей, Татьяной, моей лучшей подругой, и отправились искать укромное местечко подальше от клиники, чтобы покурить да поболтать. Но, хотя мы с ней всегда очень откровенно говорили обо всём, и над всем, что видели, постоянно прикалывались, тема последних дней была слишком серьёзной для меня и поэтому своё знакомство с А. я до этого дня держала от неё в секрете. Впрочем, Таня меня быстро раскусила. Ей не понравилось моё настроение и она начала выспрашивать меня - что да как, а я ей послушно, на один вопрос за другим, отвечала, пока не рассказала всё. Шли мы известным нам путём к метро и так увлеклись разговором, что о сигаретах вспомнили минут через десять, когда проходили мимо двора с детским городком и скамейками. Сели и закурили. 
 
- Правильно твоя бабуля говорит - не обманывай себя, - сказала Таня, - какая ещё любовь тебе нужна? Мужики вообще любить не способны. Не надо себя мучить и терзать. Выходи за него скорее и успокойся. Тем более, если он такой, как ты говоришь, а вдобавок воспитанный, да при деньгах. Будете жить душа в душу и горя не знать.  А если он что-то себе иной раз позволит – ну там, налево сходит – не дёргайся и вообще внимания не обращай на это. Упустишь своего красавца – его быстро подберут.
  Я курила, наблюдая за маленьким мальчиком, который колотил своей лопаткой по бортику песочницы, а его мама неодобрительно поглядывала на нас. 
 
   - Я понимаю, это прекрасно – любовь и всё такое, - продолжала Таня, но иногда приходится и морковкой довольствоваться…
   Я не оценила очень характерную для моей подруги остроту и быстро поднялась со скамейки, почти вскочила - точь-в-точь, как час назад один из больных в спокойном отделении нашей клиники. 
- Нет! Таня, нет, это не тот случай, - сказала я, повернувшись спиной к детской площадке и стараясь говорить тихо, - тут вопрос не о том, как устроиться в жизни, тут совсем другое. Пойми, у меня такого никогда не было, он…
  И в этот момент раздался звонок моего мобильника, который я стала торопливо доставать из ранца. 
- Не будь дурой, - сказала Таня, - даже в день рождения.
 
  Звонил, конечно, А. Он был уже в Москве, но застрял в пробке довольно далеко от нас. Я назначила ему место встречи, полагая, что быстрее, чем за полчаса, он до него добраться не сможет. 
- Пойдём, познакомлю, - сказала я Тане и мы не спеша отправились дальше.
 
  Я не испытывала сильной зависимости от всех данных мне советов и рекомендаций, хотя в то же время сложно было не обращать на них никакого внимания. Мне настойчиво предлагали - и бабушка, и моя подруга - посмотреть, так сказать, правде в глаза и я послушала бы их, если бы только эти советы не напоминали мне те гороскопы, которые я несколько дней назад разорвала на мелкие кусочки. Они возмутили меня своим холодным, расчётливым и равнодушным отношением к человеку, который, если им верить, представляет собой какую-то застывшую форму с абсолютно неизменными свойствами. Именно такое отношение внушала мне, причём из самых лучших соображений, Татьяна. Мне вспомнился рассказ о монахе, который по поручению своего наставника смиренно носил воду из долины на гору и поливал засохшее дерево, которое спустя три года покрылось зеленью и дало плоды. «Ну что же, - подумала я, - если он считает, что не ответить на любовь – это всё равно, что нахамить, значит, буду поливать его из лейки, пока хамство не прекратится». 
 


  На нашем пути к метро был храм, о котором я вспомнила, когда по телефону определяла место встречи. Это был храм Николая Чудотворца в Хамовниках и в нём находилась чудотворная икона «Споручница грешных», к которой мне хотелось подойти прежде, чем мы с А. увидимся, и я сказала об этом Татьяне. Икона была в иконостасе левого придела и к ней вели три ступени. Я не стала сразу подниматься по ним, а остановилась внизу у солеи и сразу почувствовала, что не могу своё самонадеянное намерение «поливать, пока не полюбит» высказать в молитве и лишь произнесла шёпотом: «Пусть всё будет не так, как я хочу, а как должно быть, и ко спасению». Быстро приложилась к иконе и хотела сразу вернуться к Тане, которая осталась у свечного ящика, но едва успела спуститься по ступеням, как ко мне подошла маленькая старушка, совершенно седая и с очень приятным лицом. 
- Что ты, милая, грустишь? - спросила она, ласково улыбаясь. И голос у неё был очень приятный. Я хотела было сказать что-то вроде «Я не грущу» или «Вам показалось», но почувствовала, что говорить ничего не нужно, что «это ко мне» и промолчала. 
- С молодым человеком не ладится? - спросила она. 
- Ну, как-то так, - промямлила я. 
- А знаешь, почему? Потому не ладится, что мы в ближнем своём не видим человека, которому предстоит жить в Раю, - продолжала она, - вот если бы мы всегда чувствовали это – то, что его величайшая и вечная радость ждёт, потому что он покается – молитвой, трудом, а может быть, и подвигом, и Бог его простит, - мы бы никогда с ним не поссорились и никаких недоразумений не было бы.
 
   Слова были неожиданными, немного странными и весьма интересными, и хотя я не могла там же, в храме, над ними поразмыслить, всё же сразу поняла, что обязательно вспомню их и хорошенько и основательно подумаю об их смысле. Я не знала, что сказать и только кивнула. Старушка посмотрела на меня так, как будто сказала: «Смотри, не забудь», и, молча повернувшись, пошла к правому приделу. «Интересно, имеет ли это отношение к моей встрече с А., которая сейчас произойдёт?» - подумала я и направилась к выходу. Таня, спохватившись, тоже решила подойти к иконе, и когда я ждала её у двери, снова зазвонил телефон и я быстро вышла из храма. 
 
   А. только что приехал и ждал меня на улице совсем недалеко. Он не знал, где я нахожусь. Я должна была побежать к нему, радуясь его приезду, как самому лучшему подарку в мой день рождения и чувствовать себя весело и беззаботно, но меня останавливала мысль о его отношении ко мне. В самом деле – либо любовь есть, либо её нет, но лучше не вызывать к себе никаких чувств, чем видеть какую-то имитацию её, фальшивую и притворную – так, для разнообразия, чтобы не скучно было жить. 
 
  Таня вышла из храма и стала тянуть меня за руку: «Пойдём! Он же ждёт!» А. был в двух шагах от нас, в переулке за алтарной частью храма, где он поставил свою машину, но я медлила - меня одолевала тревога от мысли о том, что при нашей встрече не исполнится то, чего я так желала и о чём настойчиво и жалобно просила, а главное – что моя молитва окажется тщетной. Эта тревога начала перерастать в раздражение и я не решалась с таким чувством выйти из церковного двора на улицу. Таня, напротив, торопила меня – ей не терпелось скорее увидеть того, кто на меня смог произвести такое сильное впечатление. В течение пяти лет учёбы я ни к кому сердечных чувств не испытывала, Татьяна знала это и её любопытство можно было понять. Короче, вытолкнула она меня за калитку и мы пошли по тротуару вдоль церковной ограды, причём вначале довольно решительно, но у троллейбусной остановки, в самом начале пути, я остановилась. 
 
- Таня, - сказала я, сев на скамейку, - сходи, посмотри, там он или нет, я тебя здесь подожду.
- Ты что?! – Татьяне решительно не нравилось моё настроение и в её голосе прозвучало возмущение.
- Сходи, пожалуйста, просто посмотри и возвращайся.
- Чего смотреть-то? Он там, ждёт тебя, чего ты расселась?! Сейчас он возьмёт и уедет! Хочешь, чтобы он уехал?
  Я не могла сделать над собой усилие и подняться. Было странное ощущение, будто скоро какое-то важное событие произойдёт и я приближаюсь к нему. 
- Вот дурище-то, - сказала Таня, глядя на меня и качая головой, - ладно, жди здесь, я сейчас.
 


   Вернулась она очень быстро, минуты через три-четыре, со словами: «Иди, он там!»
- Ну, что? – спросила я.
- Это надо видеть, - Таня улыбалась, она определённо была чем-то впечатлена, - иди, Дурново.
- Да что там такое?
- Иди скорее, сама увидишь. Но я знакомиться не пойду, я сейчас лишняя буду. Вечером к тебе приду.
  Я поднялась, медленно приблизилась к углу церковной ограды и, понимая, как это глупо, осторожно выглянула из-за него. На противоположной стороне улицы, примыкающей к храму, на небольшой площадке, были припаркованы несколько машин, и среди них – ленд ровер, номер которого я знала и смогла разглядеть издали, а рядом с ним стоял Андрей. 
 
   - Никакой он не Дин Рид, - тихо сказала Таня. Она притаилась у меня за спиной и конечно же, никуда не ушла. Странное дело – я смотрела на него и не узнавала. То есть так обычно говорят в случаях, когда в ком-то происходит серьёзная перемена. Вот и я в тот момент как будто увидела другого человека. В те два дня, когда мы общались с Андреем, он был очень спокойным, может быть, даже чересчур уверенным в себе, говорил и вообще вёл себя так, словно ему известно, что произойдёт в следующую минуту и поэтому готов к любому событию, а сейчас он был совсем другим - хотя и стоял неподвижно, но находился в каком-то внутреннем движении, в нетерпеливом ожидании, взгляд его напряжённо искал чего-то, точнее – кого-то, и я прекрасно понимала, что искал он меня. Хотя Андрей был довольно далеко и я наблюдала за ним всего несколько секунд, мне их было вполне достаточно для того, чтобы увидеть это необычное и радостное волнение на его лице. В руке он держал большой букет цветов.  Всё это было так неожиданно для меня, что я невольно сделала шаг в сторону и перестала прятаться. 
   - Вобще-е…, - сказала Таня и в этот момент Андрей увидел меня. 
 
...
 
   Много разных событий было потом, и в тот вечер у нас дома, и позже. Я могла бы, конечно, о них подробно рассказать – о моём дне рождения и альбоме «Himalaya», увиденном во сне и подаренном мне Андреем; о его знакомстве с моими родителями и строгим и недоверчивым братом. О том, как я переживала перед их встречей и как к делу решительно подключилась моя сестра, которая всегда была на моей стороне. А ещё, пожалуй, о несостоявшемся и навсегда отменённом полуфинале. Вполне возможно, что я когда-нибудь напишу продолжение этой простой и не богатой событиями истории. Впрочем, подъём Андрея на Нанга Парбат и моя поездка в одну отдалённую местность для получения некоторых наставлений и благословения на замужество были событиями весьма интересными. Но сейчас я хочу остановиться именно на той минуте, когда мой будущий муж радостно и как-то простодушно улыбнулся, увидев меня. Это было совсем не так, как в первый вечер. Теперь его взгляд был совсем другим – в нём было не холодное любопытство, а сильная и искренняя потребность видеть меня. Всё изменилось в течение этих нескольких дней, и это было удивительно. 
 
   Мы смотрели друг на друга не дольше секунды, прежде чем он бросился ко мне через дорогу, а я устремилась ему навстречу, и этого краткого мига мне было достаточно, чтобы понять, что произошло – исполнились удивившие меня несколько дней назад слова Андрея о том, что любовь не должна быть безответной. Я видела в его глазах этот самый ответ, прозвучавший нежданно-негаданно, словно возникший из ничего, ошеломивший меня своей внезапностью и радостный. Через несколько мгновений мы стояли на середине улицы, я чувствовала искренность и сердечность объятий и поцелуев, в которых тонула, как в огромной волне, вдруг накрывшей меня, и невольно удивлялась неожиданному чуду. Чуть позже, когда я познакомила Андрея с Татьяной и мы все вместе ехали в машине, я на минуту поддалась сомнению и подумала, что, может быть, эта радость будет недолгой, настроение моего принца изменится и вся его любовь ко мне быстро пройдёт. Но сразу же поняла, что напрасно волнуюсь, потому что в нём произошла какая-то очень серьёзная и глубокая перемена, удивительная и странная – будто что-то извне вошло в него и всё в нём изменило, да так, что он сам этой метаморфозе рад и к прежнему состоянию возвращаться не хочет. В некотором смысле рядом со мной находился совсем другой человек. Я снова чувствовала, что мне вручён дар, такой же, как само знакомство с Андреем, неожиданный и щедрый. Он изумлял меня и даже пугал – сознание того, что я получила ответ на свои молитвы, вызывало и радость, и трепет. Но это был дар не только мне, но и Андрею тоже. В самом деле, если Бог каждому человеку предлагает поселиться в Раю и после воскресения обрести вечную жизнь в обновлённом мире, то как иначе, если не любовью, он сможет в эту жизнь войти? 
 
   Андрей позже рассказал мне, что с ним произошло за три дня до возвращения в Москву. Он рано утром, во сне, отчётливо услышал мой голос, как я громко и настойчиво зову его. Проснулся и ему сразу представилось моё лицо, причём очень ясно, как мы наяву не можем вспомнить знакомого человека, как будто он увидел меня перед собой воочию. Так он рассказывал. И всё изменилось в этот момент. Он стал ощущать моё присутствие где-то в глубине самого себя. Это произошло внезапно, быстро и неотвратимо. Я пр оникла внутрь его и стала напоминать о себе тревожным и одновременно приятным волнением, странной дрожью в сердце. Он сразу почувствовал его и понял, что произошло что-то очень серьёзное - то, чему он не в силах сопротивляться, а главное – произошло раз и навсегда, потому что такое необычное состояние не подвластно человеческой воле и не оставит его теперь. Прежде я была для Андрея предположением, а теперь стала фактом, действительностью. Это тоже его слова. Он хотел сразу же ехать в Москву, но дела заставили его остаться дома и ждать ещё три дня. Они прошли в этом новом, волнующем состоянии, в ожидании нашей встречи. Нас разделяли две с половиной сотни километров, но мы словно стояли лицом друг к другу и бывали минуты, когда мы думали друг о друге одновременно. Меня всегда удивляли и даже умиляли эти, казалось бы, простые совпадения, рассказы о которых случается временами слышать и в которых всегда проявляется присутствие какой-то загадки - тихим, но настойчивым голосом напоминающей нам о нашем предназначении. «Ты представляешь? Мы подумали об этом одновременно и решили друг другу позвонить!» - радостно вспоминала подобный случай одна моя знакомая. 
 
   Наше предназначение - Любовь. Не страстная и упрямая прихоть, внушающая желание присвоить и подчинить того, к кому возникает симпатия; не расчётливый интерес, требующий от пробудившего его сделать нашу жизнь веселее и комфортнее и вызывающий обиду и раздражение в случаях, когда надежды не сбываются. Любовь чужда всем этим низким и корыстным побуждениям. Она не стремится превратить человека в своего невольника или заложника, «не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла». В самом деле, если, как сказала мне старушка в храме, мы в ближних своих должны видеть будущих обитателей Рая и таким отношением удерживать себя от любых конфликтов с ними, и если моему любимому предстоит такая же великая и блаженная участь, то как могу я на него из-за чего-то раздражаться? Я счастлива тем, что он есть, и благодарна ему за то, что он принял повеление свыше ответить на мою любовь. 
 
   Читающие эти строки могут подумать, что я отрицаю свободную волю в людях и полагаю, будто мы запрограммированы Творцом исполнять Его повеления механически и бессознательно. Я совершенно отвергаю подобные воззрения и убеждена, что Бог даёт нам возможность совершать в жизни то, к чему расположена наша душа. 
 
«Кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мф, 13. 12)
 
  К любви, которая, по словам апостола Павла, «не ищет своего», то есть стремится отдавать, а не брать, призваны все люди, но не все на такую любовь способны. Бог настойчиво напоминает о ней каждому человеку, и чуткое, готовое к любви сердце слышит Его глас. Сердце Андрея услышало и откликнулось, и я благодарна ему за это, хотя, если бы не молилась, то возможно, всё было бы по-другому. Таня, когда я рассказала ей об этом, осторожно предположила, что такая многолетняя благодарность унижает меня и что это (возможно) просто глупо. Нет, Танечка, не унижает. Жить не мешает, не угнетает и не тревожит. 
 
  Сегодня утром я проснулась рано. Ты спал, а я лежала и смотрела на тебя, вспоминая те события, о которых здесь рассказала, всё думала: что стало бы со мной и какой была бы сейчас моя жизнь, если бы я тебя не встретила и неожиданно для себя самой не отнеслась серьёзно и с доверием ко всему, что от тебя тогда услышала? Какое счастье, что я поверила в то, что любовь не должна быть безответной, впервые в жизни произнесла молитву и мы с тобой вместе получили на неё ответ. Твои слова не стали напрасными, они вскоре подтвердились и ты на себе ощутил их правоту. Я благодарю тебя, любимый, за это, и знаю, что ты так же благодарен мне. И пусть так будет всегда. Лишь бы войны не было.
 
 


 
+
Floretta, 40
0
11
Чтобы комментировать надо зарегистрироваться, или если Вы уже регистрировались войти в свой аккаунт.